Автостопом к Небесам.

Легкий путь к Себе. Книга о путешествии, медитации, целостности и гармонии.

Ты путешественник, как и все люди.
Люди – это путешественники по осознанию,
которое когда-то было прервано.
Поверь мне, мы – путешественники,
и если мы не путешествуем, то у нас ничего нет.

Дон Хуан Матус
/Карлос Кастанеда «Учение Дона Хуана»/

Содержание:

• Точка Бифуркации.
• Глава 1. Твоё Уникальное Звучание (Т.У.З.)
• Глава 2. Свет Сквозь Тьму (Т.У.С.)
• Глава 3. Путь в Потоке (Т.У.Ц.)
• Твоя Нота Света.

ТОЧКА БИФУРКАЦИИ.

Самое смешное в моей жизни случилось не тогда, когда всё рухнуло. А тогда, когда я решил, что всё наладилось.

Мне было двадцать пять. Я стоял на кухне съёмной квартиры, пил растворимый кофе и смотрел в окно на соседскую стену. Стена была кирпичная, с подтёками от дождя, и в ней не было ничего символического. Просто стена. Но я смотрел на неё каждое утро, потому что окно выходило именно туда, и постепенно мне начало казаться, что это не стена, а экран, на котором ничего не происходит.

За стеной жили люди. Я слышал их — шаги, голоса, звук льющейся воды, иногда ссоры, иногда смех. Они жили. Я тоже жил. У меня была работа — не карьера, а именно работа, та, куда ходишь, потому что надо платить за квартиру. Была машина в кредит — серый седан, который я мыл по субботам, будто это могло что-то изменить. Была девушка. Была — в прошедшем времени, но я ещё этого не знал, хотя, если честно, знал…

В общем, у меня было всё, что должно быть в двадцать пять. И ничего, что имело бы смысл.

Но так было не всегда. В четырнадцать я знал ответы.

***

Помню свою комнату. Ковёр на стене — тогда это казалось стильным, теперь — память о девяностых. Диван, продавленный в центре, как седло старой лошади. Стол, заваленный учебниками, под которыми, как подпольная литература, лежали распечатки. Я тогда скачивал их дохлого интернета, находил на развалах, барахолках — «Учение Дона Хуана», «Иллюзии» Баха, «Книга Тайн» Ошо, ещё какая-то муть про ауры, которую я так и не осилил. Интернет был медленный, страницы грузились по минуте, и эта минута ожидания была, пожалуй, самой духовной практикой в моей жизни. Я начал читать запоем, всё что как-то могло дать понять, почему мир сошел с ума и что с этим делать. Философов всех мастей, авторов романтизма, модернизма, социальной и философской научной фантастике, мистиков и духовных учителей.

Я медитировал на полу. Скрестив ноги, выпрямив спину, закрыв глаза. Пятнадцать минут в день — я где-то прочитал, что этого достаточно. Сначала было невыносимо: колени ныли, спина затекала, нос чесался, мысли скакали, как белки в колесе. Я пытался их остановить. Я повторял про себя мантру, которую нашёл в интернете, — что-то вроде «ом мани» или «со хам», уже не помню. Мантра превращалась в бессмысленный набор звуков, потом в жужжание, потом в раздражение.

Мать стучала в дверь: «Ты там уснул? Уроки сделал?»

Я не отвечал. Я был в нирване. Нирвана длилась ровно до того момента, пока мать не начинала стучать сильнее.

Но были и другие минуты. Редкие, короткие, как вспышки. Иногда, сидя на полу, я вдруг чувствовал, что стены комнаты становятся тоньше. Что пространство вокруг меня — не пустота, а что-то плотное, живое, дышащее. Что если я сейчас открою глаза, то увижу не обои с рисунком, а нечто другое. Я не открывал. Боялся. Но это чувство — чувство, что мир не то, чем кажется, — я запомнил навсегда.

Я читал Кастанеду и верил каждому слову. Дон Хуан был моим учителем, хотя жил в книге, а не в реальности. Я пытался «остановить мир». Как — я не знал, но думал, что если очень сильно захотеть, то получится. Однажды я полночи смотрел на свечу. Пламя дрожало, тени плясали по стенам, и мне казалось, что я почти у цели. Потом пришла мать, увидела свечу, устроила скандал про пожарную безопасность, и мир снова стал на место.

Днём я был обычным подростком. Школа, уроки, оценки, драки за гаражами, первая сигарета, первый поцелуй на балконе с девочкой, которая тоже читала Гурджиева и говорила, что «видит ауры». Я не видел аур. Я видел только её губы и думал о том, что вот сейчас, наверное, и начинается настоящая жизнь.

А ночью я возвращался к своим поискам. Я был уверен, что где-то есть дверь. Не метафорическая — настоящая. Дверь из этого мира в другой. Дверь в лето. Я искал её в книгах, в музыке, в разговорах. Я был уверен, что однажды найду.

Я не нашёл. Я вырос.

***

Это произошло незаметно. Сначала я поступил в институт — не потому что хотел, а потому что надо. Потом появились деньги — сначала маленькие, потом чуть больше. Потом появилась работа, где нужно было быть к девяти. Потом кредит. Потом девушка, с которой мы сняли квартиру. Потом я перестал медитировать, читать, искать. Сначала на неделю. Потом на месяц. Потом — навсегда.

Мне казалось, что я повзрослел. Что все эти «поиски» — детская болезнь, которая проходит, как ветрянка. Что настоящий человек должен уметь жить здесь и сейчас, а не в облаках. Я даже гордился этим. Я смотрел на бывших друзей, которые всё ещё «искали», и думал: ребята, вы просто не умеете жить. Жизнь — она про то, чтобы делать, а не про то, чтобы искать.

Я был прагматиком. Я был циником. Я был стеной.

И я ошибался.

***

Её звали Света. Мы познакомились на работе — она пришла в отдел, где я тогда подрабатывал, и первое, что я подумал, было: «Слишком светлая для этого места». Она и правда была светлой — не только в смысле волос, а в смысле чего-то внутри. Она смеялась так, будто в мире не было ничего плохого. Она готовила ужин и пела. Она говорила: «Ты слишком серьёзный. Расслабься». Я не умел расслабляться. Но рядом с ней мне казалось, что, может быть, и умею.

Мы сняли квартиру. Купили дешёвую мебель, собрали её сами, поссорились из-за шкафа — я неправильно прикрутил дверцу, она сказала, что я никогда ничего не довожу до конца, я сказал, что она слишком много говорит, потом мы помирились, и всё было хорошо. Я думал, что это и есть жизнь. Что вот она, настоящая. Что все мои поиски двери были ерундой, потому что настоящая дверь — это вот эта кухня, вот этот смех, вот эти руки, которые пахнут мылом и чем-то ещё, своим, родным.

Первый год был хорошим. Потом — нормальным. Потом — привычным. Я перестал замечать, как она смеётся. Перестал спрашивать, как прошёл её день. Перестал удивляться, что она рядом. Она стала частью интерьера — как стена за окном. Я любил её, конечно. Я был уверен, что люблю. Но я перестал это показывать. Мне казалось, что любовь — это то, что есть по умолчанию, как подписка на коммунальные услуги.

Она ушла в четверг. Я помню этот день, потому что по четвергам я обычно ходил в спортзал — не потому что хотел, а потому что надо было поддерживать форму. Я вернулся домой, открыл дверь и почувствовал: что-то не так. Сначала не понял. Потом увидел.

Шкаф был пуст. Полка в ванной — пуста. Её кружка — та самая, с кошкой, — стояла на столе. Рядом — записка. Я не помню, что там было написано, потому что прочитал и тут же забыл. Что-то про то, что я не здесь. Что я где-то хожу, а её рядом нет. Что она устала ждать, когда я вернусь. Что мы слишком разные.

Я стоял на кухне и смотрел на её кружку. Потом взял её и выбросил в мусорку. Потом достал обратно. Потом вымыл и поставил на место. Потом сел на пол и просидел так, наверное, час. Не плакал. Просто сидел. Внутри была тишина. Не та тишина, о которой говорил дед. Другая. Пустая. Как стена.

Я звонил ей – молчание. Я искал – бес толку. Пытался понять. Я не звонил. Я не искал. Я делал вид, что всё нормально. Я ходил на работу, я улыбался коллегам, я говорил: «Да, всё хорошо, просто устал». А по вечерам я сидел на кухне и смотрел на стену за окном. Иногда мне казалось, что она смотрит на меня в ответ.

Света ушла в четверг. А в пятницу я узнал, что умер дед.

***

Дед был единственным человеком, который меня понимал. Не в смысле «поддерживал» — он не поддерживал, он просто был. Он жил в маленьком доме на окраине, держал пчёл, читал толстые книги и разговаривал с тишиной. Когда я был маленьким, я сидел у него на коленях, а он говорил: «Слушай тишину, она умнее тебя». Я тогда не понимал. Теперь — тоже не понимал, но помнил.

Он умер во сне. Тихо, как и жил. Мне позвонила мать и сказала это слово — «умер» — так буднично, будто сообщала о сломанном кране. Я приехал на похороны. Постоял у гроба. Выпил водки на поминках. Сказал какие-то слова, которые все говорят. А ночью, в доме, где всё ещё пахло его табаком и старыми книгами, я вдруг понял: я не помню, что он говорил. Не помню его голос. Помню только фразу про тишину. И она теперь звучала как укор.

Я сидел на его кровати и смотрел в окно. За окном был сад — тот самый, где мы когда-то сажали яблони. Яблони выросли. Дед умер. А я — я не знал, зачем я здесь.

В ту ночь мне приснился колокол. Огромный, тёмный, с языком, висящим неподвижно, как будто он ждал прикосновения. Во сне я подошёл и ударил. И звук полился — не громкий, не резкий, а мягкий, проникающий, как вода сквозь песок. Он заполнил меня всего, до краёв, и в этом звуке не было ни прошлого, ни будущего, ни меня, ни мира. Только чистая, звенящая нота.

Я проснулся в поту. За окном светало. Я вернулся в город.

***

Через месяц закрылась фирма, в которой я работал. Через два — закончились деньги. Через три — я перестал выходить из дома без необходимости. Я лежал на диване и смотрел в потолок, и потолок был точно такой же, как стена за окном: серый, ровный, без символов.

Я не искал работу. Я не звонил друзьям. Я не отвечал на сообщения. Я просто лежал. И в этой точке, где не было ни работы, ни любви, ни смысла, случилось то самое смешное. Я вспомнил.

Вспомнил, как в четырнадцать сидел на полу и ждал чуда. Вспомнил, как верил, что мир — не то, чем кажется. Вспомнил, что когда-то давно, в другой жизни, я знал ответы. И мне стало смешно. Не горько, не обидно — просто смешно. Надо же: я так долго искал дверь, а когда нашёл, оказалось, что я уже покинул комнату, где и была та дверь, которую я искал.

Я лежал и смеялся, а потом заплакал. А потом уснул. И снова увидел колокол. Тот же самый. Тёмный, огромный, с языком, висящим неподвижно. Я подошёл и ударил. И звук полился — тот же самый, мягкий, проникающий. Но на этот раз он не заполнил меня. Он прошёл сквозь меня, как свет сквозь стекло, и ушёл куда-то дальше, в темноту за колоколом.

Я проснулся. За окном светало. Стена напротив была всё той же — кирпичной, с подтёками. Но в ней вдруг появилась трещина. Тонкая, едва заметная, но настоящая. Сквозь неё пробивался свет.

Не знаю, сколько я так простоял. Может, минуту. Может, час. Потом я подошёл к шкафу, достал старый рюкзак — тот самый, с которым когда-то ездил в лагеря, — и начал складывать вещи. Я не знал, куда иду. Я не знал, зачем. Я знал только одно: оставаться здесь больше нельзя. Стена треснула. А если треснула стена, значит, за ней что-то есть.

Я вышел из дома на рассвете. Город спал. Асфальт был мокрым от росы, и в этой влаге отражались фонари — размытые, дрожащие, как звёзды в луже. Я шёл по улице и слушал. Слушал, как дышит мир. И в этом дыхании — в шуме далёких машин, в шелесте листьев, в чьём-то кашле за стеной — я вдруг услышал то, что слышал во сне.

Колокол.

Он звал. Тихо, но настойчиво. Как зовёт дорога, когда ты стоишь на обочине и поднимаешь руку.

Я вышел на трассу и поднял руку большим пальцем вверх.

Глава 1. Т.У.З.

Знойное летнее утро. До полудня ещё далеко, но асфальт под безжалостными лучами небес уже дымится, трасса источает свои пары.

Я стоял на обочине уже второй час. После той ночи — с колоколом, с трещиной в стене, с рюкзаком, собранным в темноте, — я вышел из дома и пошёл. Без плана. Без цели. Просто чтобы идти. Колокол из сна всё ещё звучал где-то внутри — тихо, но настойчиво. Он не отпускал. И я шёл на зов, хотя не понимал, откуда он звучит.

Дорога тянется бесконечной лентой в обе стороны, растворяясь где‑то на горизонте — словно тонкая грань между явью и небытием. Белая разделительная полоса лежит чёткой чертой, будто немое наставление: здесь можно двигаться вперёд, а там — лишь возвращаться назад. Хотя, что вообще значит это «вперёд»?..

Я всматриваюсь вдаль. Время от времени мимо проносятся машины, обдавая меня клубами едкого дыма, будто пытаясь развеять мои сомнения. Когда стоишь вот так, под палящим солнцем, с поднятым большим пальцем вытянутой руки, каждый приближающийся автомобиль дарит робкую надежду — и тут же уносит её прочь, туда, куда стремлюсь и я.

Вдаль — вот направление моего стремления. Движение — всё, что нужно мне сейчас: душевный разговор с дальнобойщиком или уютное молчание под мерный шелест колёс по раскалённой, дрожащей от марева трассе. Впереди — неизвестность. Она страшит и манит одновременно, щекочет где‑то глубоко внутри, в самом сердце эмоционального вихря, в сумбуре метаний мысли.

Так было раньше. Но с каждым проносящимся мимо авто этот сумбур, это напряжение словно сдувает горячим ветром. Час уже торчу здесь — место для автостопа, прямо скажем, не лучшее. По всем законам жанра должно подкрадываться отчаяние… Но происходит обратное: с каждой минутой мне становится всё спокойнее. Удивительно, как прекрасно просто ехать — куда глаза глядят. Ехать навстречу судьбе. Ехать к себе!

И вот — удача! Кажется, застопил. Хватаю рюкзак, закидываю на плечо и бегу. Тридцать шагов, двадцать, десять… Открывается окно пассажирской двери.

— Привет, тебе куда? — раздаётся голос водителя.

— Туда же, куда и вам. Нам по пути, — отвечаю я.

— Тогда садись, — улыбается он. — Но я только до города.

— Отлично. Это как раз то, что надо!

Горячий ветер бьёт в лицо — обжигает, греет, наполняет энергией. А на душе — тепло. Тот самый момент, когда ты наконец садишься в машину, она плавно трогается с места, и ты едешь. Едешь! Это волшебное переживание, незабываемое ощущение — движение в неизведанное. Просто движение.

***

Меня высадили на какой‑то площади какого‑то города.

Что ж, прекрасно. И что дальше? Какое это «дальше»? Есть ли оно вообще? Ой, что‑то я загнался… Надо выдохнуть и осмотреться.

Всегда в подобных случаях возникает какое‑то особое ощущение — будто вот‑вот случится что‑то важное, знаковое. Где же оно? Я огляделся, но ничего «такого» не почувствовал. Пройдусь по бульвару — что ещё делать?

И в этот момент, когда сомнение уже начало подкрадываться, я не просто услышал — ощутил волнующий, почти неземной звон колоколов. Он потянул меня, словно зов из иного мира, и я невольно двинулся на этот призрачный звук.

А вокруг шумел город: люди, машины, суета. Все бегут, спешат, суетятся — и не слышат. Не хотят слышать. А я бреду на этот звон, отрешившись от всего остального.

Оказалось, нужно подняться в гору. Дорожка была удобной, но довольно крутой и весьма длинной. Пот выступил на лбу, дыхание участилось, но все невзгоды подъёма воздались сторицей, когда передо мной открылся волшебный, восхитительный вид.

Я стоял на вершине огромного холма, и подо мной, как на гигантской карте, расстилался город. Вся суета осталась где‑то там, внизу, а здесь дышалось легко, свободно, вольно. Воздух был чище, просторнее, и над всем этим плыла музыка колокольного перезвона — чистая, прозрачная, будто сотканная из света.

Я обернулся: так вот она — звонница. Когда я подошёл ближе, звук уже стих, и внутри никого не было. Я остановился и внимательно осмотрел колокола: огромный в центре и два небольших по обе стороны от него. Их тёмные бока отливали медью в лучах солнца, а языки висели неподвижно, словно ожидая прикосновения.

Проходящая мимо старушка приостановилась, посмотрела на меня — но не в глаза, а куда‑то сквозь меня — и тихо произнесла:

— В колокола можно звонить.

Я обернулся и увидел справа от входа в колокольню табличку с надписью: «Звонить в колокола может любой желающий этого, невозбранно». С минуту я изучал её, впитывая смысл слов, а когда снова поднял глаза, бабули уже не было — будто растворилась в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий аромат лаванды.

Зайдя внутрь, я погрузился в приятную прохладу, пахнущую древним деревом и металлом. Осторожно взялся за языки колоколов — и меня охватил неизвестный доселе трепет.

Удар. Ещё удар. Звук полился, побежал, заполнил меня до краёв. Я вдруг поймал себя на мысли, что это не я звоню — а мелодия льётся буквально с небес, проходит через башню, через колокола, наполняет меня, и уже из этого рождаются движения рук, рождается звук, который, кажется, звучал всегда. Нельзя сказать, что было раньше, а что — следствие. Чарующе.

Время исчезло. Я не знал, сколько прошло — минута, час, вечность. Вибрация колокола проходила через тело: дрожь в костях, в груди, в горле. Я чувствовал звук не ушами — всем собой. Он был плотным, как вода, и тёплым, как кровь.

Больше не было ни мыслей, ни тревог — лишь чистый, вибрирующий звук, который заполнил меня целиком. Я стал частью этой мелодии, растворился в ней. Точнее, не столько музыкой, сколько пронзительной, всепроникающей нотой в этой великой симфонии.

Постепенно я осознал, что уже не звоню в колокола — они стихли, но я продолжал звучать. Звучал, спускаясь по дорожке обратно в город, звучал, шагая по улице. Всё вокруг осталось прежним, но в то же время стало совершенно иным. Мир обрёл новые краски, новые оттенки, новую глубину. И я понимал: прежним я уже не буду никогда. Я вышел другим человеком. Не потому что стал лучше. А потому что стал — собой.

***

Меня окликнул прохожий — пожилой мужчина в слегка помятом пиджаке. Он хотел узнать, правильно ли идёт, и спросил, как найти какую‑то улицу. Оказалось, мы стоим прямо на ней.

Но вот что поразило меня по-настоящему: в нём не было музыки. Звук пытался прорваться сквозь его мысли, чувства, переживания, сквозь озабоченность повседневными делами — но не мог. Он словно застрял где‑то между намерением и воплощением, между сердцем и словом.

Я огляделся по сторонам. Прохожие спешили по своим неотложным и очень важным делам — кто с портфелем, кто с сумкой, кто просто с хмурой решимостью на лице. И никто из них не звучал. Более того, все они не обращали на меня никакого внимания. Никто не слышал «моей песни». Может, это и к лучшему. Я спокойно затерялся в толпе, растворился среди спешащих фигур, став ещё одной тенью на тротуаре.

Теперь я знал, зачем прибыл в этот город. Всё, что здесь должно было случиться, случилось. Пора двигаться дальше. Вот только куда теперь?

Рядом оказался небольшой сквер — островок тишины посреди городского шума. Я нашёл уютное местечко и присел на лавочку, собираясь с мыслями. Здесь гул машин становился глуше, а на первый план выходили другие звуки: шелест листвы высоких деревьев, мягкий шорох ветра, журчание небольшого фонтанчика чуть поодаль. В каплях воды играла радуга — крошечные вспышки цвета, рассыпанные по воздуху.

Рядом с собой я заметил забытую кем‑то газету. Развернул её наугад и наткнулся на колонку анекдотов. Глаза сами нашли историю, будто специально поджидавшую меня:

«Где‑то высоко в горах жил старец. О нём слагали легенды. Ходили слухи, что он просветлённый. Как‑то раз к нему приехал журналист взять интервью. Старец любезно согласился.

Журналист начал издалека, узнавая, как мудрец жил, что делал до того, как стал просветлённым. Тот отвечал, что ходил на реку по воду, собирал и колол дрова, топил печь, готовил еду.

— А что Вы делаете теперь, после обретения Духа? — спросил журналист.

— Хожу на реку по воду, собираю и колю дрова, топлю печь, готовлю еду, — отвечал старец.

— Так что же изменилось? — удивился журналист.

— Да всё! — воскликнул старик».

«Поразительно, — закрутились мысли в моей голове. — Почему эта газета оказалась рядом? Почему я прочёл именно этот странный рассказ — не особо смешной, не особо поучительный? Как он вообще попал в колонку анекдотов?»

Но всё это было неважно. Меня охватило восхищение: ведь именно это я и ощущал сейчас. Конечно, я не просветлённый, и никакого подобного опыта в моей жизни не было. Но я продолжал «звучать» среди «беззвучных» окружающих — и мир уже точно не был прежним. И не будет никогда.

Хотя, если присмотреться, он остался абсолютно таким же, как был. Те же улицы, те же люди, тот же воздух. Что изменилось?

Да всё!

***

— Доброе утро. Я присяду? — приятный женский голос выдернул меня из размышлений, словно тонкая струна, задетая в глубине души.

— Присаживайтесь, — я подвинулся ближе к краю, освобождая место на лавочке.

— Странствуешь? — спросила она, устраиваясь рядом.

— Да, — я улыбнулся. — Привет.

«Странствуешь» — как интересно она выразилась! И как точно. Да, именно так — не путешествуешь, не едешь, а странствуешь. В этом слове было что‑то древнее, настоящее, будто оно хранило в себе память о дорогах, звёздах и встречах, надеждах и предвкушении.

Она была среднего роста, с длинными светлыми волосами — пшеничной волной они падали на спину, слегка покачиваясь от лёгкого ветерка. На ней была белая лёгкая блузка, открывающая загорелые плечи, и широкая цветная юбка до пят, переливающаяся оттенками лета: бирюза, терракота, лаванда. Множество бус и фенечек украшали шею и запястья — каждый браслет, казалось, хранил свою историю. Но главное — от неё исходил свет, который можно было слышать. Не звук в привычном смысле, а вибрация, гармония, словно она сама была частью той мелодии, что ещё недавно звучала во мне.

Я невольно задержал взгляд на её походном рюкзаке — к нему был примотан спальник, туристический коврик и металлическая кружка. На кружке, чуть потускневшая от времени, виднелась гравировка — знак мира, «пацифик». А в нем отражалась радуга, радуга среди струй фонтана.

— На «Радугу»? — спросил она, кивая на мой рюкзак.

— Ещё не знаю, — я на мгновение задумалась, а потом улыбнулась. — Точнее, да, на Радугу. А что это такое? — быстро нашёлся я, стараясь скрыть своё любопытство.

Она засмеялась — звонко, легко, задорно. Её смех подхватил ветерок и разнёс вокруг, заставляя даже фонтан журчать веселее.

— Радуга — это съезд множества индивидуальностей: ярких, светлых, неформальных, — начала она, и глаза её засияли ещё ярче. — Встреча разных традиций и культур. Территория свободы, где можно быть собой без масок и правил. Глоток свежего воздуха. Вольница на лоне природы, вдали от городской суеты. Твой Свет должен побывать там! — закончила она с уверенностью, будто это было не приглашение, а неизбежность.

Я посмотрел на неё — и вдруг почувствовал, как внутри что‑то откликнулось. Будто карта моего пути, до этого момента хаотичная и размытая, вдруг обрела чёткую отметку. Я слышал её. Не слова — звучание. Она звучала так же, как я. Той же нотой. Той же вибрацией. И в этом было что-то большее, чем совпадение.

— Ты не потерялся, — сказала она вдруг, и голос её стал тише, глубже. — Ты просто забыл, куда шёл.

Я замер. Эти слова попали куда-то очень глубоко. Туда, где я сам боялся смотреть.

Вот так я обрёл следующий пункт моего странствия.

***

Ехать вдвоём было веселее, а с такой чудесной попутчицей — ещё и гораздо приятнее, чем одному. В дороге мы легко находили общий язык с водителями, делились историями, смеялись над случайными шутками, и время летело незаметно.

Некоторые сложности, конечно, возникали: многие дальнобойщики не могли взять двоих пассажиров, даже если хотели помочь. Но это нас не пугало — мы не теряли оптимизма. К тому же автостоп шёл на удивление легко: машины останавливались быстро, водители оказывались приветливыми, и в итоге мы с комфортом и беззаботно прибыли к месту назначения довольно быстро. Хотя, признаться, я бы ещё ехал и ехал — так было хорошо и душевно.

Когда добродушный водитель высадил нас посреди дороги, на околице леса, я опешил:

— Где обещанный слёт хиппи и неформалов? Кругом один лес — ни деревни, ни села…

— Всё верно, — улыбнулась спутница. — Дальше — пешком, через лес.

Благо у нас была карта, нарисованная от руки. Простая, без изысков, но вполне достаточная, чтобы ориентироваться на местности и находить верные тропы. Мы закинули рюкзаки на плечи и двинулись вперёд.

Лес встретил нас прохладной тенью и запахом хвои. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны, рисуя на земле золотистые пятна. Под ногами шуршали опавшие листья, а где‑то вдалеке перекликались птицы. С каждым шагом воодушевление нарастало — я шёл, преисполненный предвкушения новых встреч и знакомств, ощущая, как внутри разливается лёгкость.

Через несколько километров пешей прогулки по лесу начали появляться метки на деревьях — белые полоски краски, едва заметные, но чёткие. Они указывали путь, словно маяки в зелёном море.

Вскоре мы вышли к реке. На другом берегу, среди деревьев, виднЕлись палатки и типи, кое‑где поднимался дымок — то ли от костров, то ли от самоваров. Воздух наполнился ароматами костра, свежих трав и чего‑то неуловимо праздничного.

— Что дальше? — удивился я, глядя на широкую реку.

— Дальше — вброд! — прозвенел голос моей спутницы, будто это было самым обычным делом на свете.

Она лихо скинула с себя поклажу, затем — всю одежду, аккуратно сложила её в рюкзак, взгромоздила его себе на плечи и, подмигнув мне, решительно шагнула в воду.

— Ну что же ты стоишь? — крикнула она, обернувшись. — Давай, вперёд! Вода тёплая, а приключение только начинается!

Я замер на мгновение, глядя, как она идёт по мелководью, а солнечные блики играют на её волосах. Затем рассмеялся, сбросил всё лишнее, взгромоздил поклажу и последовал за ней.

***

Переправа оказалась не такой уж трудной, хотя мель была довольно узкой, а течение всё время норовило столкнуть в глубины реки — словно проверяло нас на прочность. Вода бурлила, подхватывала камни на дне и гнала их вперёд, создавая водовороты у самых ног.

Пару раз я с ловкостью акробата хватал рюкзак отважной спутницы: буквально ловил её одной рукой, а другой удерживал свой баул, балансирующий на голове. В какой‑то момент она поскользнулась на гладком камне — ещё мгновение, и она бы барахталась в реке, а наши вещи поплыли бы прочь, уносимые неумолимым течением. Но я успел подхватить её, и мы, рассмеявшись от облегчения, продолжили путь.

На берегу нас ждал гостеприимный костёр — его пламя манило теплом, а дым поднимался прямо в вечернее небо, будто сигнальный маяк. Хоть день и выдался тёплым, к вечеру воздух посвежел, да и вода в реке изрядно бодрила.

Народ у костра радушно встретил нас. Кто‑то сразу протянул сухое полотенце, кто‑то подбросил дров в огонь.

— Доброе утро! Добро пожаловать домой! — прозвучало сразу с нескольких сторон.

Нас обняли, как старых друзей, помогли развесить подмокшие вещи на верёвках рядом с костром, угостили горячим чаем с самодельным печеньем и мёдом. Аромат мёда смешивался с запахом дыма и хвои, создавая неповторимый коктейль уюта.

Когда мы просохли, переоделись и почувствовали, что готовы идти дальше, новые знакомые указали нам путь к центральной поляне:

— Идите прямо по этой тропе, потом поднимитесь на холм — и увидите огонь. Он вас сам найдёт.

Пройдя метров сто и вырулив на небольшой холм, я обомлел. Перед нами раскинулась просторная опушка, залитая светом огромного костра посередине. Его пламя взмывало высоко в небо, отбрасывая пляшущие тени на деревья.

Рядом возвышался громадный шест — точнее, столб, причудливо раскрашенный в яркие цвета: синие завихрения, жёлтые спирали, зелёные волны. Он был обклеен множеством объявлений, украшен ленточками и цветами, словно древний тотем.

На поляне группами сидели люди. Кто‑то бренчал на гитаре — мелодия лилась мягко, задумчиво. В другом конце ему вторили тамтамы, задавая ритмичный пульс всему пространству. Кто‑то слонялся туда‑сюда, переходя от одной компании к другой, обмениваясь улыбками и шутками. Несколько девушек в венках из полевых цветов и просторных льняных платьях танцевали, кружились в свободном танце — их движения были лёгкими, почти невесомыми.

От всего этого исходили вибрации тепла, дружбы, любви — ощутимые, почти осязаемые. Воздух был пропитан ощущением общности, свободы и радости. Но самое удивительное — все они светились. Каждый — своим неповторимым светом: кто‑то мягким, золотистым, кто‑то ярко‑изумрудным, кто‑то нежно‑лавандовым. И каждый звучал чистым, уникальным звуком — будто оркестр, где нет фальшивых нот, а есть только гармония различий.

Я стоял и смотрел, чувствуя, как внутри что‑то откликается на эту музыку, на этот свет. Будто я оказался там, где и должен был быть.

***

Я нашёл пристанище, поставив свою палатку под раскидистой сосной. Её мощные ветви создавали надёжную защиту от солнца и дождя, а хвоя устилала землю мягким ковром, пахнущим смолой и лесом.

Рядом раскинулась большая стоянка, где каждый вечер устраивался барабанный джем‑сейшн. Глухие, ритмичные удары барабанов разносились по лесу, отзываясь эхом в горах и заставляя землю вибрировать в такт. Звуки переплетались, нарастали, создавали живой пульс этого места — будто само сердце леса билось в унисон с музыкантами.

Чуть поодаль жили танцовщицы — я их так назвал, потому что они напоминали лесных дриад: порхали, как мотыльки, кружились между деревьями, скользили по полянам. Их движения были лёгкими, почти невесомыми, а смех — звонким, как ручей. Они явно чувствовали себя здесь естественно и в своей среде: босые ноги ступали по земле так, будто она сама подсказывала им путь, а волосы развевались на ветру, словно продолжение ветвей.

«Удивительно, как они выживают в социуме?» — думал я, наблюдая за ними.

В социуме… За непродолжительный период пребывания здесь он ушёл далеко на второй план. Городская жизнь отсюда выглядела суетной, глупой, ненастоящей — словно сон, который рассеивается с рассветом. Здесь же я чувствовал себя уместным, среди своих. Я был дома — в мире и гармонии с самим собой и природой.

Дни сменяли друг друга, но время здесь текло как‑то иначе. То день пролетал, как мгновение — только разжёг костёр, а уже пора его тушить. То был настолько насыщен событиями, впечатлениями, разговорами, что к вечеру казалось: миновала целая неделя.

Я обзавёлся новыми знакомыми. Каждый день ко мне наведывался странный парень с флейтой. Играл он на ней бесподобно: звуки то парили высоко, как орлы, то опускались низко, шепча что‑то древнее и тайное.

Из одежды на нём был только пояс из мешковатой верёвки, на котором висело самое необходимое: чехол для флейты, нож и ещё мешочек, содержимое которого осталось для меня загадкой. Причём ходил он так невзирая на погоду. Как‑то выдался дождливый день — сыро, зябко, капли стучали по листьям, а земля раскисла под ногами. Но его это ничуть не смутило. Комары и всякие назойливые насекомые тоже его, похоже, не беспокоили.

Он заходил, садился у костра, играл — долго, завораживающе. Мы перекидывались парой фраз, иногда он отпивал несколько глотков чая из моей кружки, вдруг замирал, будто вспомнив о каком‑то срочном деле, суетился и уходил — так же внезапно, как и появлялся.

Бывало, я сам заглядывал к кому‑то на огонёк. Люди здесь были удивительно приветливыми и интересными — каждый со своей историей, своим светом, своим звуком. Всех и не упомнить, и не передать тех эмоций, которые меня посещали: радость, удивление, ощущение причастности к чему‑то большему.

И каждый звучал. Я подумывал с кем‑то поговорить об этом, но не решался. Да и насыщенность впечатлений была максимальной — мысли путались, слова не находились. Однако я начал подозревать, что слышу не только я один. Что большинство тоже это знают, просто не подают вида. А может, для них это нормально и естественно — так же, как дышать или видеть солнце.

Но желание обсудить это с кем‑то, прояснить ситуацию, не покидало меня. И однажды случай представился.

***

Проснувшись как‑то утром, я отправился к реке — умыться, прийти в себя, ощутить прохладу нового дня. Вода была ледяной, бодрящей; она смыла остатки сна, а первые лучи солнца согревали плечи. Когда я закончил, неподалёку на берегу заметил молодого паренька.

Он выглядел так, будто сошёл со страниц древних сказаний: в цветастом хайратнике, удерживающем гриву соломенных волос, и просторных льняных одеждах, свободно облегающих фигуру. Его облик навевал забытые воспоминания о древней Руси — о волхвах, путниках, хранителях тайных знаний. На запястье я заметил чётки из крупных рудракш, их тёмные бусины поблёскивали в утреннем свете. На шее висел амулет — странный, неправильной формы камень на кожаном шнурке.

— Доброе утро! — машинально произнёс я привычное здесь приветствие.

— Наидобрейшее, — ответил он, и в его голосе прозвучало что‑то тёплое, почти отеческое. — Красивый тон.

— Что? — не понял я.

— Красивая тональность, — пояснил он, но это ничего особенно не прояснило. — Звучишь красиво.

— Не понял, — отозвался я, проваливаясь в какую‑то ватную бездну замешательства.

— Да ладно тебе, — он бросил на меня взгляд, от которого я мгновенно пришёл в себя. — Здесь можешь не шифроваться.

Он искренне улыбнулся и добавил:

— Светозар.

***

— Ты тоже слышишь? — спросил я, чувствуя, как внутри нарастает волнение.

— О да, — кивнул он. — И не только я. Ты в нужном месте. Ты дома. Здесь можно не прятаться. Здесь тебя не примут за сумасшедшего — как раз наоборот: если будешь слишком «нормальным», это вызовет подозрение. Хотя «нормальным» сюда путь заказан.

— Здесь действительно волшебно, — подтвердил я, глубоко вдыхая воздух, наполненный ароматами хвои и влажной земли.

— Видно, что ты здесь впервые, — улыбнулся Светозар. — Как себя чувствуешь?

— Превосходно. Действительно… клёво! — я не нашёл другого слова, чтобы передать это ощущение лёгкости и свободы.

— Здесь много кайфового пипла, — подмигнул он. — У них есть чему поучиться. Не зевай. Используй каждую возможность. Пользуйся моментом. — Он встал и предложил немного пройтись. — Позволь мне кое‑что тебе показать, — заговорщицки подмигнул он.

Мы побрели вдоль реки, продолжая беседовать. Светозар рассказывал о здешних традициях и истоках появления «Радуги» — как много лет назад несколько человек решили создать место, где можно быть собой без масок и правил. Он делился легендами этого места, говорил об необычных обитателях, каждый из которых — словно частица чего‑то большего.

Светозар расспросил меня о том, как я узнал про это движение и как сюда попал. Я рассказал ему о колоколах, скверике, фонтане, своей неожиданной попутчице и поездке автостопом. Слова лились легко, словно река рядом — плавно, естественно.

Я так увлёкся разговором, что не заметил, как мы вышли на небольшую полянку. В центре сидели два парня и две девушки — спинами друг к другу, лицами на четыре стороны света. Вокруг них полукругом расположились ещё люди, молча наблюдавшие за происходящим.

— Что они делают? — поинтересовался я шёпотом, невольно понижая голос.

— Чаще всего тебе скажут, что этот процесс называется медитацией, — тихонько произнёс Светозар. — Но я называю это: «Живая Истина Звучания Небес», или попросту — ЖИЗНЬ.

Я глянул на свободное пространство между сидящими.

— Это место для нас, — произнёс Светозар. — Садись.

Мы присели на свободные места, тем самым замкнув круг. И тут случилось невероятное.

Все зазвучали. Только сейчас я понял, что до нашего прихода они были в полной тишине — но это безмолвие не было пустым. Оно звенело, как натянутая струна, готовое вот‑вот зазвучать. И теперь оно полилось прекрасной музыкой, в которой каждый из нас звучал своей неповторимой нотой, а совместное звучание рождало невероятную мелодию — цельную, живую, всепроникающую.

— Что это? — прочёл мой немой вопрос Светозар.

— Ты слышишь мелодию Вселенной, — ответил он. — И не просто слышишь, но и непосредственно участвуешь в ней. Я объясню позже.

Между тем сидевшие на поляне оживились: стали переглядываться, улыбаться, разговаривать, знакомиться со мной. Я втянулся в общение — и незаметно потерял Светозара из виду. Когда же я захотел его найти, то никак не мог этого сделать: он словно растворился в воздухе, оставив после себя лишь эхо той волшебной мелодии и ощущение чего-то запредельного.

***

Моя новая компания решила направиться на соседнюю стоянку.

— Пойдём с нами, — позвала моя новая знакомая. — Нас приглашают на чаёк.

— Я ищу Светозара, — сказал я, оглядываясь по сторонам.

— Идём, — не унималась Альмина (так её звали) и поучительно продекламировала:
— Ништяком пренебрегать нельзя!

Это означало, что «если Вселенная тебе что‑то даёт, то надо с почтением это принять, не роптать, а благоговейно подчиниться. И вскорости сам поймёшь, зачем это было нужно — и что случилось это именно сейчас очень даже неспроста».

И я, конечно, пошёл с ними. Но чувствовал себя как‑то странно, не в своей тарелке. Вокруг все шумели и смеялись: кто‑то затянул весёлую шуточную песню, кто‑то хохотал над какой‑то шуткой, кто‑то перебрасывался шутливыми репликами. Но вместо радости я всё сильнее погружался в какую‑то смутную тревогу и раздражение — будто внутри что‑то сбилось с ритма.

Светозар как в воду канул. Тропинка оказалась ухабистой, с выбоинами и корнями, выступающими из земли. Начинало темнеть — сумерки мягко окутывали лес, делая очертания предметов размытыми. Я несколько раз оступился, чуть не подвернув ногу, и каждый раз сердце ёкало от резкого толчка. Комары кружили роем, жалили неистово, будто мстили за что‑то.

А ещё рядом всё время вертелась Альмина. Она слишком навязчиво пыталась мне что‑то рассказывать, бурно жестикулировала, старалась увлечь беседой — размахивала руками, наклонялась слишком близко, заглядывала в глаза. Получалось у неё не очень, зато удалось меня изрядно разозлить: её энергия, еще недавно, лёгкая и заразительная, сейчас казалась мне назойливой, как нарастающий комариный гул.

Вдруг все ринулись через заросли, чтобы сократить путь, хотя спешить было совершенно некуда. Ветви цеплялись за одежду, царапали кожу. Пробираясь через них, я сильно поранил шею и руки — острые сучки оставили длинные красные полосы. Это совсем вывело меня из себя: я остановился, тяжело дыша, и на мгновение закрыл глаза, пытаясь унять нарастающее раздражение.

— Прибыли, — услышал я. — Суши вёсла.

Не успел я перевести дух, как почувствовал на себе пристальный взгляд — будто кто‑то буквально сверлил меня насквозь. Я оглянулся и увидел коренастого парня. Он стоял неподалёку и смотрел так, словно видел меня насквозь — без осуждения, но с какой‑то звенящей трезвостью, от которой стало не по себе.

Поняв, что я его заметил, он не смутился, а, напротив, решительно шагнул ко мне, подошёл почти вплотную и с жаром прошептал в ухо:

— Ты фальшивишь.

— Что? — опешил я.

— Какофонишь. Прекращай.

Я отстранился. И так всё складывалось не лучшим образом — усталость, раздражение, потерянность. Хотелось защищаться, возражать, огрызаться… Но вдруг я осознал: моё звучание иссякло. Вместо него — какой‑то невразумительный шум, хаотичные вибрации, словно расстроенная струна, которая больше не поёт, а лишь дребезжит.

Коренастый уловил моё прозрение и благодушно похлопал меня по плечу:

— Прекращай эмоционировать.

Откуда ни возьмись возникла Альмина — я и не заметил, что её уже довольно долго не было рядом. Она быстрым шагом шла к нам, а рядом с ней следовал мужчина неопределённого возраста: лицо его было спокойным, взгляд — внимательным и проницательным, будто он видел не только меня, но и то, что со мной происходило.

— Отойди, — уверенно и жёстко сказала она коренастому. — Тут дело не только в этом. Смотри прану.

— Да, дело дрянь, — согласился коренастый, бросив на меня ещё один оценивающий взгляд. — Хорошо, что мы не одни.

И тут же развернулся и ушёл, растворяясь среди деревьев.

***

Мужчина, пришедший с Альминой, осмотрел меня изучающим взглядом — долгим, внимательным, будто просвечивающим насквозь. В его глазах читалась не просто оценка, а какое‑то глубинное понимание. Он очень серьёзно произнёс:

— Твоё Эфирное тело отслоилось от Физического. Нарушено течение праны. Надо идти к Елисею. Он поможет.

Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь — уверенно, размеренно, будто шёл по давно знакомому пути. Я, управляемый неведомой мне силой, последовал за ним. Замыкала шествие Альмина. Она шла очень близко — так близко, что я отчётливо чувствовал её дыхание на своём затылке, слышал тихий шорох её одежды.

— Иди след в след, — прошептала она. — Он хорошо знает эту местность. Тебе будет гораздо проще идти, если будешь ступать точно в то место, где только что была его нога.

Я хотел что‑то возразить — спросить, куда мы идём, зачем, почему я должен слепо следовать за незнакомцем, — но она не дала мне такой возможности.

— Следи за движением. Подожми пальцы. Дыши.

Слова её не слишком походили на инструкцию — скорее на обрывки какой‑то древней мантры. Но я прекрасно всё понял. Ещё более удивительно было то, что я беспрекословно последовал её наставлениям.

Это сработало. Я всецело погрузился в ходьбу. Всё моё внимание сосредоточилось на постановке ступни в нужное место: шаг, ещё шаг, аккуратно, точно. Иногда приходилось ускоряться, перепрыгивать через ямки, огибать кусты и небольшие холмики, ловко обходить выступающие корни. Ритм движения захватил меня целиком — я перестал замечать усталость, тревогу, даже собственные мысли отошли на второй план.

Я так увлёкся, что не заметил, как стемнело. Но, на удивление, я по‑прежнему ясно видел, куда ступать — будто тропа сама подсвечивала мне путь, а воздух наполнился мягким, едва уловимым свечением.

Выдернуло меня из полного сосредоточения громкое приветствие:

— Елисей! Доброе утро! Мы тебя уже заждались!

Подняв глаза, я увидел большое белое типи — оно возвышалось среди деревьев, словно парус в море зелени. По обе стороны от входа горели два факела‑горелки, отбрасывая дрожащие тени на землю. Напротив типи возвышался небольшой валун, искусно оборудованный под алтарь: на нём лежали камни, перья, засушенные травы и какие‑то небольшие фигурки.

Рядом стоял весёлый рыжий бородач с густым хаером, в хламиде и пёстрых сандалиях. Его лицо озаряла широкая улыбка, а глаза искрились добротой. Он обнял моего поводыря и сердечно произнёс:

— Очень рад тебя видеть в добром здравии, Елисей, очень рад.

***

Мы зашли в типи. Только сейчас я заметил, что продрог до костей: ноги отсырели, пальцы рук слегка дрожали, а по спине пробегал неприятный озноб. Меня усадили поближе к очагу — там, в небольшом углублении, потрескивали несколько поленьев, и дружелюбный огонёк наполнял всё вокруг теплом и уютом. Приглушённый свет создавал атмосферу таинственности и защищённости: тени плясали на кожаных стенах, а дым мягко струился к верхнему отверстию, словно соединяя нас с небом.

— Так это ты — Елисей? — произнёс я после долгой паузы. В голосе невольно проскользнули нотки недоверия и тревоги. — Зачем весь этот цирк?

Елисей поднёс указательный палец к губам, призывая меня к молчанию. Его взгляд был мягким, но твёрдым — в нём читалась уверенность человека, который знает больше, чем говорит.

— Не расплескай то, что с таким трудом собрал, — тихо произнёс он. — Я объясню.

Парень в хламиде протянул мне пиалу ароматного травяного чая. От напитка исходил пряный, слегка сладковатый запах — будто в нём смешались мята, зверобой и ещё что‑то неуловимое. Несколько глотков погрузили меня в приятную негу: тепло разливалось по телу волнами, расслабляя мышцы, снимая напряжение, унося тревогу.

— Ты слишком увлёкся потаканием своей слабости и озабоченностью своей персоной, когда шёл с поляны, — обратился ко мне Елисей. — Это нарушило гармонию твоей энергетики, в результате чего ты потерял единство своих тел: Физического и Эфирного. Ты стал пустым.

Он сделал небольшую паузу, давая мне время осознать сказанное, и продолжил:

— Чтобы быстро и эффективно вернуть твою Полноту, я прибегнул к этому манёвру: убедив тебя, что надо идти к человеку, который поможет, я повёл тебя ходьбой Силы — и это сработало. Если бы ты сразу узнал, что твой спаситель — это я, то ты бы ожидал помощи от меня на месте. И даже если бы я предложил идти ко мне, это бы не имело нужного эффекта. Ведь помог тебе на самом деле не я, а Путь.

Видимо, на моём лице ещё не прошло удивление от пережитого, и он пояснил:

— Обычно люди живут в рассинхроне Физического своего аспекта и Энергетического (Эфирного). Для большинства — это привычное состояние. Они, как правило, вообще игнорируют факт обладания энергией и Эфирным телом. Это сильно дестабилизирует. Синхронизируя эти два аспекта и наводя между ними здоровые взаимоотношения, мы выстраиваем двусторонний мост, соединяющий Физическое и Эфирное тела. Пока мы этого не сделаем, мы будем оставаться Пустыми. Осуществив этот манёвр, мы наполняемся, возвращаем свою Полноту. Это открывает нам неописуемые возможности восприятия и естественной гармонии. Да ты это и сам знаешь.

Пока он говорил, я вспоминал, что читал об этом у Великих Учителей Востока. К этому же меня подталкивал мой Даосский Учитель. Я годами упражнялся в цигун, йоге, пранаяме — но истинная цель практик ускользала от меня, оставаясь красивой сказкой. Однако они не прошли бесследно. И под колоколами произошло чудо: накопительный эффект сработал. Правда, и хватило меня ненадолго.

— Ты сохранял состояние Полноты достаточно долго, чтобы сродниться и привыкнуть к нему, — читая мои мысли, продолжал Елисей, — но это было интуитивно. Теперь ты готов поддерживать состояние осознанно.

Я неожиданно понял, что вновь звучу. Когда же я восстановился?

— Сила свела нас очень вовремя, — улыбнулся Елисей. — Идя в сумерках по моим следам, ты тотально отдался процессу. Ум остановился. Ты напитался силой Земли и Сумерек. Ты восстановил свой баланс.

Он говорил спокойно и мягко, но в каждом слове, каждом движении чувствовалась внутренняя сила. Голос его звучал чётко и уверенно, а интонации были ровными, убаюкивающими.

Постепенно я начал замечать странные вещи: слова Елисея словно растягивались, становились легче и легче. Они взлетали, образуя причудливые узоры в воздухе, рассыпались искрами и кружились в танце. Звук голоса отдалялся, а образы вокруг становились всё ярче — будто мир вокруг обретал новые краски.

Я обнаружил, что уже уютно устроился у очага, подложив под спину мягкий валик из вещей. События минувшего дня дали о себе знать: усталость навалилась разом, и веки стали тяжелеть. Когда меня укрывали шерстяным пледом — тёплым, колючим, пахнущим дымом и травами — я уже дремал, проваливаясь в глубокий сон.

В последний момент я вспомнил, что с нами шла Альмина, и что я уже давно её не видел. Но и эта мысль плавно встроилась в общий танец смыслов — она мурлыкала, как довольный кот, расплываясь в «чеширской» улыбке. А потом всё исчезло, и я крепко уснул.

***

Меня охватило волнение. Вокруг было очень темно и влажно — воздух казался плотным, почти осязаемым. Он неприятно щекотал лицо, будто касался кожи тысячами тонких нитей. Земля дрожала — весь мир дрожал и вибрировал, гулко, мерно, жутко, словно биение огромного сердца где‑то глубоко под землёй. Зудело всё тело: нос, лицо, шея — будто невидимые иголочки покалывали кожу.

Внезапно я понял, что глаза мои закрыты. С трудом разлепив их, я увидел прямо перед собой довольное выражение огромной мордахи рыжего пушистого кота. Он восседал на моей груди и раскатисто мурчал — так, что вибрация передавалась всему телу. Его мокрый нос почти касался моего подбородка, а пышные усы щекотали лицо и шею.

«Какой умный, — почему‑то подумалось мне. — Непростой».

Видимо, он спал со мной всю ночь — исцелял моё тело, успокаивал душу. Наверное, я ещё не до конца проснулся, раз вижу в обычном коте мага и целителя.

Кот открыл один глаз, потом второй. Лениво потянулся, выпустив коготки в толстый плед — те слегка впились в ткань, оставив едва заметные следы. Облизнулся, бросил на меня недоверчивый взгляд, словно говоря: «Эх ты, я тут вибрирую, вибрирую, а ты всё спишь?» — и, спрыгнув с меня, зевнул во весь рот, показав розовый язычок.

Затем начал растягивать своё тело, выделывая йогические асаны: «собака мордой вниз», «собака мордой вверх» и ещё несколько поз, названий которых я не помнил. Движения его были плавными, грациозными, почти ритуальными.

«Странно, — подумал я. — Почему „собака“? Гораздо логичнее было бы говорить „кошка“ или „кот“. Кошачьи намного более гибкие, и при любом удобном случае тянутся, зависая в какой‑то асане».

Мои размышления прервал всё тот же кот. Поглядев на меня с явным презрением, будто укоряя: «Опять индульгируешь!» — он демонстративно развернулся и вышмыгнул на улицу. Сквозь полог типи проглядывалось предрассветное зарево — небо на востоке уже окрасилось в нежные оттенки розового и сиреневого. Огонь в очаге погас. Угли, хоть и краснели в темноте, тепла давали мало. Не хотелось вылезать из‑под одеяла, но я почувствовал, что выспался — тело было лёгким, а разум ясным.

***

Время перед рассветом всегда наполнено нежностью. Зябко, но воздух уже сиял предвкушением утра. Я вылез из типи и сощурился — первые лучи солнца пробивались сквозь деревья, окрашивая лес в тёплые тона. Пахло росой, свежей листвой и утром — этот запах был чистым, бодрящим, наполняющим силой.

— Доброе утро! — воскликнул Елисей, появляясь из‑за типи. — Как раз к чаю!

Он снял чайник с костра, наполнил большую кружку до краёв и протянул мне. Аромат травяного сбора смешивался с дымом — запах получился уютным и домашним.

— Благодарю, — проскрипел я заспанным голосом, принимая кружку.

— Умывальник вон, у того дерева, — махнул он рукой в сторону небольшого ручейка. — Можешь сесть вот на эту шкуру.

Елисей протянул мне миску, наполненную хрустящими сладостями: там были сухарики и овсяные печеньки, сухофрукты, орехи, семечки и несколько самодельных комочков из геркулеса, изюма, какао и мёда.

— Познакомился с Мокшей? — спросил он с улыбкой.

Я огляделся — здесь были только мы вдвоём.

— С котом, — пояснил Елисей. — Он научил уже тебя чему‑то?

— Пожалуй, — произнёс я, но получилось не очень убедительно

— Это уникальный кот, — сказал Елисей. — Вспомни всё, что он делал для тебя, и поймёшь это.

Мы пили чай, завтракали вкусняшками и беседовали об энергии, медитации, вибрациях, гармонии и Полноте. Елисей говорил спокойно, но каждое его слово находило отклик внутри — будто зажигало новые огоньки понимания. Менее чем через час я почувствовал, как ко мне возвращаются силы: тело наполнилось лёгкостью, а разум — ясностью.

— Пойдёшь по этой тропе, — сказал Елисей, указывая на едва заметную тропинку, вьющуюся между деревьями. — И мигом вернёшься к себе на стоянку.

Он обнял меня и отечески похлопал по спине:

— Не теряй Полноту!

— Как уже пора расставаться? — воскликнул я. — Мы что, никогда больше не увидимся?

— Кто знает, — ответил он, хитро прищурившись. — При должном намерении мы способны на что угодно.

И он подмигнул мне так, что на душе сразу стало теплее.

— В добрый час! — добавил он.

— Будешь идти, не теряй осознанности текущего момента, — крикнул он мне вслед. — Пять шагов — вдох, два шага — задержка, пять шагов — выдох, два шага — задержка. Идёшь – медитируй, придёшь — медитируй: Центрированность, Сбалансированность, Полнота!

Я кивнул, улыбнулся и шагнул на тропу. Солнце поднималось выше, освещая путь, а в груди разливалось ощущение чего‑то нового — будто я только что сделал первый шаг к себе настоящему.

***

«Медитируй… А что это значит?» — крутилось у меня в голове. Я, конечно, медитировал на разных буддийских тусах, пытался практиковать самостоятельно — но всё же мне было непонятно: получается у меня или нет? И что, собственно, должно получиться?

На мой вопрос о том, что же такое медитация, Елисей ответил спокойно и просто:

— Я называю это: Истинность Восприятия Текущего Момента.

«Так, стоп, — одёрнул я себя. — Опять мыслемешалка заработала. Надо идти и дышать».

И я пошёл, тотально отдавшись процессу: пять шагов — вдох, два шага — задержка, пять шагов — выдох, два шага — задержка. Ритм шагов и дыхания слился в единый поток, мысли утихли, а мир вокруг стал чётче, ярче, ощутимее. Я настолько увлёкся, что не заметил, как тропа вывела меня к реке — буквально в ста метрах от моей палатки.

«Странно, — подумал я. — Сегодня я домчал гораздо быстрее, чем мы шли вчера. Или так только показалось?»

Но углубиться в эти рассуждения я не успел: чуть не налетев на мужчину, сидящего на берегу.

— Пребывать в моменте — это значит замечать всё, — негромко произнёс он. — Полнота переживаний и восприятия. Негоже такому продвинутому искателю калечить старика. Ты за малым не растоптал меня.

Я удивился его словам. Он совсем не походил на немощного старика. Да, у него были изрядно поседевшие длинные ровные волосы и седая борода — что неуместно контрастировало с его лицом: не юным, но и не старым, словно застывшим вне времени. Тело его было подтянутым, мускулистым, явно сильным — точно не походило на старческое и усталое.

— Извините, — сказал я. — Я не нарочно.

— Разумеется, — улыбнулся он. — Экстравагантный способ познакомиться ты выбрал.

— Я не… — начал я, но осёкся. Он явно шутил. Его глаза сверкали и светились внутренним светом — теплом и дружелюбием, будто в них отражалось само солнце.

— Пётр, — представился незнакомец и протянул мне руку.

— Взгляни на реку, — его голос был словно журчание воды: мягкий, плавный, успокаивающий. — Присядь и насладись неповторимостью текущего момента.

Сидеть в тени высоких ив было очень приятно. Мы молчали, и это молчание не было натянутым — оно было естественным, лёгким, беззаботным. Проплывающие мимо листочки напоминали кораблики, уносимые течением вдаль — то кружились, то замирали, то ускорялись, будто спеша к неведомой цели.

— Куда путь держишь и откуда? — поинтересовался Пётр.

— Вопрос философский, — пошутил я. — Странствую, как все мы.

— Глубоко, — рассмеялся он. — Так же глубоко, как воды этой реки. Ночь была необычной?

— Точно, — согласился я.

Я улыбнулся и стал рассказывать о вечерней медитации, о встрече с Елисеем, о единстве Физического и Эфирного и о Полноте. Пётр внимательно слушал, одобрительно кивая, — в его взгляде читался живой интерес, а иногда он едва заметно улыбался, будто узнавал что‑то давно знакомое.

Я так увлёкся, что не заметил, как к нам подошла молодая женщина.

— Познакомься, это Нэйла, моя сестра, — представил её Пётр.

Она присела рядом со мной.

— Река сегодня особенно волшебная, — произнесла она приятным мелодичным голосом, в котором звучала лёгкая музыка.

— Да, очень особенная, — согласился Пётр. — Перед твоим приходом мы как раз говорили об этом и еще, о первом уровне Полноты.

— О, прекрасно, — обрадовалась Нэйла. — Значит, пора приступать ко второму.

— Погодите, — вмешался я. — Что за уровни?

— Ты мне только что рассказывал о своём ночном приключении и о том, как ты достиг Полноты, ведь так? — уточнил Пётр.

— Да, конечно, но я не слышал ни про какие уровни.

— Ну, это я условно так выразился, — Пётр задумался на мгновение, подбирая слова. — Так сказать, фигурально. — И лучезарно улыбнулся. Всё моё замешательство мгновенно рассеялось.

Он пояснил, что помимо той Полноты, о которой я говорил (физическое‑энергетическое), есть ещё пара уровней, также нуждающихся в гармонизации.

— Астрал‑Ментал, — поддержала его сестра.

— Чувственно‑образное пространство и пространство мыслей, — продолжил Пётр.

— Астральное и ментальное тела, — не унималась Нэйла.

— Эти уровни тонкой организации человека обычно тоже разрознены и живут сами по себе, — подхватил Пётр. — Ну, как живут — существуют постольку‑поскольку.

— Обычно люди не задумываются о таких вещах, — парировала Нэйла.

— Но ты‑то наверняка не из таких, — подытожил Пётр. — Ты наверняка понимаешь, о чём мы толкуем.

— Конечно, он в курсе, — заверила Нэйла.

— Вне всякого сомнения, — уверил её брат.

Из‑за того, что они сидели по обе стороны от меня, слушая их, мне приходилось вертеть головой то вправо, то влево.

— Тебе необязательно смотреть на нас, когда мы говорим, — сказал Пётр. — Созерцай реку. Ты же слушаешь ушами, а не глазами — пусть взгляд отдохнёт на глади воды.

— А периферийным, боковым зрением ты сможешь нас видеть, — продолжила его мысль Нэйла.

Я так и поступил. Уставился на воду перед собой и расслабился. Тем временем мои собеседники продолжали рассуждения о втором уровне Полноты — Астрального и Ментального тел. Они говорили, что образы и чувства должны соответствовать мыслям: тогда будут формироваться здравые мыслеобразы, не будет внутреннего конфликта, и будет достигнута гармония этих слоёв нашего сущего. Говорили, что я уже всё это проделывал и раньше — когда звучал и наблюдал звучание других.

В какой‑то момент я отметил, что они говорят одновременно, шёпотом мне сразу в оба уха — в унисон, но каждый своё. Их журчащая речь сливалась с течением воды перед моим взглядом. Я ощутил чувство парения, беззаботности и лёгкости. Потоки их фраз захлестнули меня, и я заметил, что могу слушать их одновременно, ясно понимая то, что говорит каждый.

Я увидел, как мысли, рождаемые их словами, перетекают одна в другую, превращаются в образы и смыслы. Они накатывали на меня, как волны, и чем глубже я погружался в них, тем спокойнее они становились — подобно тягучим массивам, смыкающимся надо мной.

Вдруг я осознал, что стою на берегу бескрайнего моря. Приглядевшись, я понял: это даже не море, а мощный безбрежный океан. Я раньше никогда не видел океан и не знал, чем он отличается от моря, но сейчас точно понимал — это он.

По одну руку от меня стоял Пётр, по другую — Нэйла. Они улыбались, и я улыбался им в ответ.

Мы взялись за руки и шагнули в воду. Нас захлестнуло волной, потом второй, третьей. Я таял, я чувствовал океан. Вода не была холодной, не была солёной. Это была даже не вода — это были мысли. Они плыли, играли, текли, превращаясь в образы, порождая чувства и снова разделяясь на потоки слов. Одним из этих слов был я.

Над поверхностью носились альбатросы: покрикивали, то взмывая ввысь, то камнем падая в глубины. Этот полёт тоже был мной. В очередной раз я метнулся в небо и, нырнув, растворился в бесконечности Полноты.

***

Проснулся я в своём спальнике, уютно устроившись в гамаке, подвешенном между двух небольших деревьев. Их кроны переплетались надо мной, создавая живой навес. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, отбрасывая на меня причудливые тени и создавая завораживающее мерцание — будто кто‑то рассыпал по телу горсть золотых монет. Пару минут я просто лежал, любуясь этой игрой света и тени, впитывая тишину и спокойствие утра.

Затем сообразил, что не помню, как сюда попал. Как я оказался в этом гамаке? Кто его подвесил? Вопросов было больше, чем ответов, но тревога не приходила — лишь лёгкое недоумение.

Выбравшись из гамака, я понял, что нахожусь всего в паре шагов от своей палатки. Надо же — а я и не замечал этих деревьев раньше, просто довольствовался их тенью и прохладой в жаркие часы. Всё ещё в замешательстве, я побрёл к соседям — их костёр уже потрескивал, распространяя уютный аромат дыма и чего‑то съестного.

Они дружелюбно пригласили меня к ужину. Ужину! Оказалось, что со времени моего общения с Петром и Нэйлой минуло более суток. Да уж… Время здесь текло иначе — то растягивалось, то сжималось, словно дышало вместе с лесом.

Ребята, предоставившие мне уют и пищу, понятия не имели об этих персонажах. Я осведомился, знают ли они Светозара, но и о нём они ничего не слышали. На мгновение меня охватило сомнение: а было ли всё это на самом деле? Может, это был сон, видение, игра воображения? Но я решил воздержаться от суждений — в этом месте реальность и фантазия так тесно переплелись, что граница между ними стиралась.

Поужинав и искренне поблагодарив хозяев за гостеприимство, я откланялся. Я хотел отправиться поискать новых знакомых, но уже вечерело, и меня клонило в сон. Это было странно — ведь я только недавно проснулся. Но раздумывать на эту тему не хотелось: усталость навалилась разом, мягко, но неотвратимо. Вытащив спальник из гамака, я забрался в палатку, удобно умостился между вещами и почти мгновенно сладко уснул.

***

— Ну и горазд же ты спать, — меня разбудил чей‑то голос, бодрый и весёлый, словно утренняя песня птицы.

С трудом вытащив себя из спальника и вытолкав из палатки, я увидел сияющее лицо Светозара. Он стоял передо мной, держа в руках две парящие кружки, от которых поднимался лёгкий ароматный дымок.

— Время пить чай, — сказал он и протянул мне одну из чашек.

— Я пришёл к тебе с приветом, рассказать, что Солнце встало! — добавил он с улыбкой, нарочито жёг банальностями, но в его голосе звучала такая искренняя радость, что я не смог не улыбнуться в ответ.

Я присел на бревно, служившее здесь и диваном, и лавкой, и скамьёй. Горячий напиток был очень кстати — утро выдалось прохладным, а после долгого сна тело ещё не до конца проснулось. Я сделал жадный глоток и вдруг понял, что это был не чай. Вкус был глубже, насыщеннее — с нотками трав, мёда и чего‑то неуловимо древнего, будто сама земля поделилась с этим напитком своей силой.

Светозар наблюдал за моей реакцией, и в его глазах плясали смешинки.

— Нравится? — спросил он.

— Очень, — выдохнул я, чувствуя, как тепло разливается по телу, а разум проясняется. — Что это?

— Это «привет от Солнца», — подмигнул он. — Пей, наслаждайся. У нас сегодня много дел.

***

— Ну правда, что это? — продолжил я разглядывать содержимое кружки.

— Ты прекрасно знаешь, что это, — парировал Светозар с лёгкой усмешкой.

В кружке, которую он мне дал, был глинтвейн — насыщенный, ароматный, полный специй, пряностей, мёда и кусочков фруктов. Пары поднимались от напитка, разнося по воздуху тёплые, уютные запахи корицы, гвоздики и цитруса.

— Что празднуем? — спросил я, всё ещё недоумевая. Было странно, что он угощает меня так с утра. Алкоголь здесь вообще был не в почёте, тем более из его рук — Светозар всегда отличался трезвостью и ясностью ума.

— Празднуем Неповторимую Ноту в симфонии Вселенной! — торжественно произнёс он, отхлёбывая из своей кружки. Его глаза блестели, а голос звучал так, будто он провозглашал что‑то великое.

Я непонимающе поглядел на него.

— И эта Нота — ты! — подытожил Светозар, приветственно подняв кружку, как будто в его руке была не армейская жестянка, а хрустальный кубок. — Я рад приветствовать тебя среди нас!

Он говорил загадками. На мгновение я подумал, что он пьян, но это было не так. Он явно что‑то задумал. Его глаза светились, манера говорить была торжественной, но не напыщенной — он излучал волны благодушия, словно сам стал источником тепла и радости.

— Рад приветствовать тебя в своём скромном жилище! — подхватил я его игру, стараясь соответствовать этому необычному настрою. — Благодарю за высокую честь быть среди вас! Доброе утро!

Мы обнялись, и я достал мешочек с сухофруктами и орехами, который всегда возил с собой — прекрасный способ утолить голод и зарядиться энергией в пути. Я решил, что случай подходящий для того, чтобы открыть «стратегический запас».

— Так о чём ты толкуешь? — я всё ещё не очень понимал, что происходит.

— Не волнуйся, понимание придёт, — мягко ответил Светозар. — Главное, что ты проделал это. Храни состояние.

— Состояние Полноты?

— Пол Ноты плюс Пол Ноты, что равно Ноте. Состояние Нотности.

— А это что такое? Я про это ничего не знаю.

Светозар поглядел на меня с недоверием, потом улыбнулся и убеждённо сказал:

— Знаешь. Ты был в нём уже не раз. Но пока это состояние нестабильно. Гармонизирующие практики пойдут тебе на пользу.

— Гармонизирующие практики? — переспросил я.

— Медитации, — улыбнулся он. — Но давай обо всём по порядку.

— Да, конечно, — опомнился я. — Мне столько всего надо тебе рассказать!

— С удовольствием узнаю, что приключилось с тобой за эти дни, — подбодрил он меня.

Я с жаром принялся рассказывать обо всём, что произошло с момента нашего расставания: о встрече с Елисеем, о хождении по следам, о ночном пробуждении рядом с рыжим котом Мокшей, о разговоре с Петром и Нэйлой у реки. Светозар внимательно слушал, одобрительно кивая, иногда задавая уточняющие вопросы, но не перебивая.

Как только я закончил, он, словно иллюзионист, вынул из своей сумки индийский гамак и ловко подвесил его напротив моего. Довольный своим манёвром, он уселся в него, как в кресло, и похлопал по краю:

— Залазь, — кивнул он на мой гамак. — Когда подвешен на деревьях и не касаешься земли, сознание становится лёгким. Это поможет воспринимать чётче и свободнее. Мне понадобится всё твоё внимание, на которое ты способен.

Я забрался в гамак, устроился поудобнее, и он продолжил:

— Елисей и Альмина показали тебе Полноту Физического и Энергетического тел, Пётр с Нэйлой — Полноту Астрального и Ментального. Они помогли тебе достичь этих состояний искусно и безжалостно. Жалость, собственная важность, озабоченность собой, жизнью, миром — всё это препятствия на твоём пути. Тебе придётся от них избавиться, если хочешь быть Целостным.

Он впервые произнёс этот термин — «Целостность». Я хотел узнать, что он имеет в виду, но он жестом попросил меня молчать и продолжил:

— Первая Полнота — это ПолНота, половина ноты, вторая — так же. Совместив две половинки, получаешь Ноту, или, четыре четверти, иными словами – Целостность. Правильно будет сказать: базовую или первоначальную Целостность. Чтобы стать Истинно Целостным, придётся ещё «попотеть». Однако путь в тысячу миль начинается с первого шага. И ты сделал его очень удачно.

Он улыбался, и чувствовалось, что он получает колоссальное удовольствие от происходящего — будто наблюдал, как распускается редкий цветок.

— Давай пройдёмся, — предложил он. — Погода замечательная, и день обещает быть превосходным.

— О’кей, — согласился я.

Мы гуляли без особой цели. Вокруг кипела обычная жизнь «Радуги»: кто‑то готовил на костре, кто‑то перебирал струны гитары, кто‑то разводил огонь. Группа девушек и парней занималась йогой — их тела плавно перетекали из одной асаны в другую, словно танцуя с гравитацией. Рядом медитировала парочка, держась за руки, — их лица были спокойны, а дыхание синхронизировано. Издалека доносился бой тамтамов и джембеев — ритмичный, живой, заразительный. Ходили волонтёры, собирая продукты для общего обеда, перебрасывались шутками, смеялись.

— Слышишь? — вдруг спросил Светозар. — Слушай и Видь!

Я хотел спросить, что именно он хочет, чтобы я услышал, как вдруг осознал: практически каждый вокруг звучит неповторимой вибрацией. Каждый человек, каждое действие, даже шелест листьев и журчание реки — всё вибрировало, и это можно было не просто слышать, но и ощущать телом, и видеть. Каждый в отдельности был неповторимой нотой, звуки которых сливались в единую мелодию.

Я почувствовал, как слабеют ноги, подкашиваются колени — но вместо того, чтобы упасть, я воспарил. Всё выше и выше взлетая, я увидел центральную поляну, все стоянки, реку, лес и даже типи Елисея, стоящее в отдалении от прочих. И все обитатели этих мест звучали, сливаясь в единую неземную мелодию. Каким‑то образом я заметил, что это не единственная мелодия: были ещё и ещё, исходящие из других уголков Земли, и не только. Вся Вселенная пела — её симфония охватывала всё сущее, соединяя миры, времена, души.

— Не улетай, — одернул меня за плечи Светозар. — Слушай, видь, но не улетай.

Мы, как ни в чём не бывало, подходили к реке. Погода стояла солнечная, тёплая. Народ купался, брызгался, смеялся. Несколько парочек нежились на солнышке, загорали, болтали. Воздух был наполнен радостью, свободой и ощущением чего‑то большого, что только начало открываться мне.

***

Присев у воды, Светозар вновь заговорил:

— Ты молодец! Не теряй состояние. Здесь это делать гораздо легче — помогает общее поле, да и Мастеров тут хватает. Когда будешь «там», придётся всё делать самому. И это очень хорошая практика.

— Ну как же? — расстроился я. Мысль об отъезде отозвалась внутри глухой тоской. Я совершенно не хотел уезжать — это место стало для меня чем‑то вроде духовного дома.

— Это необходимо для тебя, — подбадривающе похлопал он меня по плечу. — Я в тебя верю. Да ты и делал это уже сам. Помнишь, на колокольне?

Я помнил. Казалось, прошла целая вечность с тех пор. И сейчас я вдруг отчётливо понял: это было не просто случайное стечение обстоятельств. Меня как будто привели сюда — я «шёл на зов», и он исходил с «Радуги».

— Тогда я это сделал не сам, — сказал я.

— Ты прав, — согласился Светозар. — Тебе помогли. Но это не значит, что ты не можешь проделать это самостоятельно. Я помогу тебе. Научу медитациям и приёмам, которые поддержат тебя и включат, если ты вдруг позволишь себе забыться.

Он сделал небольшую паузу, словно давая мне время осознать сказанное, и продолжил:

— Ты спрашивал меня, что такое медитация. Сейчас я скажу так: медитация — это осознанное трансформационное состояние целостности с активным сознанием и пассивным физическим телом.

Его голос звучал спокойно и уверенно, а каждое слово будто оставляло след в сознании.

— Во‑первых, тебе надо освоить технику вхождения в Особое Состояние Сознания, — говорил Светозар. — Находясь в нём, любая практика будет даваться легко и естественно. Я называю её СИК, что значит: Сонастройка‑Исследование‑Кульминация.

— Эту аббревиатуру можно расшифровать ещё и так: Следование‑Инсайт‑Катарсис, — продолжил он с улыбкой.

— Сначала необходимо сонастроиться. Это значит определиться с целью медитации, сформулировать Намерение и испытать предвкушение. Не путай предвкушение с ожиданием. Не стоит раздумывать, что будет, и ожидать каких‑то конкретных эффектов. Медитация — всегда экспромт, импровизация. Будь текучим. Воспринимай любой опыт, как в первый раз. Играй, как ребёнок.

Он сделал паузу, давая мне время осмыслить сказанное, и добавил:

— Исследуй — это второй этап практики. Он заключается в синхронизации Физического, Энергетического, Чувственно‑Образного и Ментального уровней твоей тонкой организации, или, как говорят на Востоке, тонких тел. Хотя у некоторых они весьма толстые, — рассмеялся он своей шутке так естественно и беззаботно, что с меня вмиг слетела излишняя серьёзность, которая чуть было не поглотила меня целиком.

— Вот так‑то лучше, — одобрительно сказал он, изучая меня пристальным взглядом. — Такой тип синхронизации достигается путём наблюдения за дыханием, микродвижениями тела, тактильными ощущениями и контролируемым внутренним диалогом, состоящим из фраз Намерения. Вуаля, и ты в нужном состоянии, — он сделал вид, будто достаёт невидимого зайца из воображаемого цилиндра, и подмигнул.

— Далее следует получение непосредственного опыта медитации и третий этап, — продолжил Светозар. — В нём ты переносишь полученный опыт в повседневную жизнь и вплетаешь инсайты в свою реальность, наблюдая, как заложенные в медитации навыки и озарения реализуются. Но полно болтать. Лучше всего это прожить на личном опыте. Поэтому давай сделаем это прямо сейчас.

Я кивнул в знак согласия, и мы устроились поудобнее на берегу, в тени раскидистых ив. Лёгкий ветерок шевелил листья над головой, а журчание реки создавало естественный фон для предстоящей практики.

— Сделай глубокий вдох и медленный растянутый выдох, — начал Светозар.

Я расслабился и закрыл глаза.

***

Всё оставшееся время на «Радуге» я жадно впитывал, чему учил Светозар. Мы часами медитировали, практиковали специальные движения, звучали — и с каждым днём я чувствовал, как во мне укрепляется новое понимание себя и мира.

Светозар научил меня нескольким техникам гармонизации — простым, но действенным инструментам, которые можно было применять в любой ситуации.

— Ведь в жизни возникают разные дестабилизирующие обстоятельства, — говорил он. — Ты должен быть к этому готов. А что значит быть готовым? Это значит иметь инструменты, чтобы «починиться» в случае необходимости. И у тебя отныне они есть. Так что не дрейфь.

— Но как я буду «там» один, среди всех «беззвучных»? — переживал я. Мысль о возвращении в привычный мир, где мало кто задумывается о вибрациях и нотах, пугала меня.

— А зачем я тебе дал весь этот инструментарий? — удивлялся он. — Пользуйся им. Делись с другими. Помогай себе и им обрести свою Ноту!

— Но как мне это сделать? Кто меня будет слушать?

— Ты узнаешь, как это сделать в своё время, — спокойно ответил Светозар. — Не переживай об этом. Просто будь Целостным, Звучи и слушай Мир. Симфония Вселенной укажет путь.

Его слова прозвучали как завершающий аккорд — уверенно, ясно, успокаивающе. Я глубоко вдохнул, ощущая, как внутри крепнет новая уверенность: я готов.

***

…Я лежал на коврике для йоги, раскинув руки и ноги, и ощущал приятное расслабление, растекающееся по всему телу. Мышцы постепенно отпускало, дыхание становилось ровным и глубоким, а мысли — лёгкими, почти невесомыми.

«Все мы — путешественники по Осознанию. Мы странствовали, и приключению не было конца. Когда‑то мы остановились на ночлег в спокойном, уютном Мире. Уставшие с дороги, мы крепко заснули, и сон овладел нами. Сон увлекательный, эмоциональный и насыщенный — он настолько поглотил нас, что мы забыли, откуда мы, куда стремились и даже то, что мы путешествовали. Путешествие было прервано. Но придёт час пробуждения, мы проснёмся и вновь продолжим свой Путь».

— Ну вот, вместо тотального расслабления я опять улетел в мысли, — тихо пожурил я себя, слегка улыбнувшись.

Но мысли были какие‑то не свойственные мне — так мог рассуждать Светозар. Я прищурился: яркий дневной свет играл солнечными зайчиками на моих веках, пробиваясь сквозь полуприкрытые ресницы. Я прислушался — не к звукам вокруг, а к тому, что звучало внутри.

«Пора тебе продолжить свой путь, — словно донёсся до меня знакомый голос. — И пришло время помочь другим. Пора каждому зазвучать своей особой Нотой и гармонично вписаться в Симфонию Вселенной, привнеся в неё свою неповторимость».

«Каждый из нас — это целая Вселенная, — продолжало звучать в сознании. — И сыграть её мелодию — действительно достойнейшая из задач! В мире каждого из нас слишком много хаоса. Звучи и помоги звучать всем и каждому! Теперь ты можешь это сделать».

***

Я открыл глаза. За окном гудел город: люди торопливо шагали по своим важным делам, переговаривались, смеялись, спорили. Шумели машины, сигналили, перестраивались в потоке. Где‑то вдалеке слышалась музыка, детский смех, гул общественного транспорта. Жизнь шла своим чередом — бурная, насыщенная, порой хаотичная, но живая.

Я присел, потянулся, чувствуя, как тело наполняется энергией, а в голове проясняется. Взял в руки ноутбук, открыл новый файл и, создав презентацию, написал крупными буквами:

Т.У.З. — Твоё Уникальное Звучание:
звучание в гармонии Вселенной

Курс обретения базовой Целостности

Курсор замер на экране, а я на мгновение остановился, впитывая момент. Всё стало на свои места. Теперь я знал, что именно нужно сделать: поделиться тем, что узнал, помочь другим услышать свою Ноту, показать путь к Целостности. Не просто передать знания — а вдохновить, пробудить, напомнить каждому о его внутренней симфонии. Чтобы звучать!

Глава 2. СВЕТ СКВОЗЬ ТЬМУ

Зов странствий

Среди ночи, когда мир погружается в свои тайны и между явью и сном, мой смартфон вдруг прервал тишину. Экран осветил комнату неясным светом, который пульсировал в такт вибрации устройства. На часах было ровно 00:00 — время, которое люди издревле считали магическим, моментом, когда прошлое и будущее стирают свои границы.

Сообщение было от друзей. Текст всплыл на экране:

«Ты что, забыл, что такое жизнь на воле? Хватит медитировать на унылые стены. Поехали в горы!»

Мои друзья всегда знали, как вызвать меня из заточения моей добровольной и уютной «кельи». Их приглашение было как ветер, который разгоняет туман. Я не мог отказаться. Время от времени, даже самые уединенные путешественники по осознанию, нуждаются в компании единомышленников.

Скоро я уже собирал рюкзак — легкий, но вмещающий все необходимое для путешествия в горы. Фонарик, сменная одежда, запас еды и воды. Каждый предмет, который я складывал, казался символом отхода от повседневности к приключению, от цифровых уведомлений к вечному шепоту леса. Остальные вещи просто накидал в багажник своего внедорожника.

Вот и друзья подъехали. В темноте их фигуры казались тенями, которые явились сопроводить меня в неизвестное.

Наскоро перегрузив вещи в одну машину, посидев на дорожку, по старинной традиции, мы двинули в путь.

В машине уже было весело: шутки, смех и разговоры о предстоящих приключениях заполняли пространство. Это было похоже на пробуждение к новой реальности, где каждая минута обещала что-то необычное.

Но где-то на дне сознания шевелилось сомнение. «Радуга» прошла. Я вернулся в город — и постепенно, день за днём, месяц за месяцем, начал чувствовать, как то самое «звучание» угасает. Сначала я ещё слышал ноты в шуме машин, в голосах прохожих, в шелесте листьев. Потом — реже. Потом — почти перестал. Город засасывал. Как болото. Я снова начал просыпаться по будильнику, пить кофе на кухне, смотреть в стену. Стена была всё той же — кирпичной, с подтёками. Трещина, которую я увидел в то утро, исчезла. Заштукатурили… Может, её и не было.

Я не говорил об этом друзьям. Зачем? Они бы не поняли. Они хорошие ребята, но они «беззвучные». Они живут, как все. И я снова начинал жить, как все. И это пугало больше, чем что-либо.

Начало пути

Мы отправились в ночь, как в бескрайний океан тьмы, только наш корабль был четырехколесным, и плывем мы не по воде, а по асфальту. Машина, как старый добрый друг, жужжала под нами, рассказывая свои истории скрипом пружин и ворчанием мотора. Мы, словно моряки, устремленные к неведомым землям, обменивались шутками и историями — теми, что рождаются и умирают в пределах одной ночной поездки.

Асфальт под колесами машины мерно шумел, а луна освещала наш путь — светило, казалось, тоже стремилось к приключениям. По пути я изредка слышал странные звуки, похожие на те переливы, которые я впервые услышал во время своего путешествия автостопом. Это были звуки, находящиеся на грани воображаемого и реального, и они наполняли воздух таинственностью и предвкушением.

— Ты всегда ищешь тайны там, где их нет, — сказал Валера, подначивая меня.

— Может, они и есть, только видны не всем, — ответил я, улыбаясь в полутьме салона, где каждый был освещен лишь светом приборной панели.

Разговоры текли, как вода в ручье, а мысли мои плыли куда-то далеко, к горам, где, как мне казалось, должен был найти долгожданные ответы на еще не заданные вопросы.

Я не сказал друзьям, что после «Радуги» я потерял почти всё, что обрёл. Что «звучание» угасло. Что я снова стал «беззвучным». Мне было стыдно. Мне казалось, что я предал то, что мне дали. И я ехал в горы не за приключением. Я ехал, чтобы снова услышать.

Ночь была темной, звезды скрыты за облаками, и только фары рисовали на дороге светящийся путь. Но чем дальше мы удалялись от городской суеты, тем больше я начинал слышать — звуки, отсутствующие в обыденной жизни. Переливы, похожие на шепот древних духов или пение звезд, которых не видно, но чье присутствие ощущалось в вибрации ночного воздуха. Эти звуки были тихими, едва уловимыми, но явно предвещали нечто волшебное.

Прибытие на место стало началом новой главы нашего приключения. Мы выбрали место для лагеря на небольшой поляне, окруженной лесом, который стоял темный и непроницаемый, как стена другого мира. Разбивка лагеря была делом привычным, каждое движение отточено предыдущими походами. Палатки, спальные мешки, костер, который взвился ярким пламенем, разгоняя тьму вокруг.

Приготовление еды на открытом огне всегда походило на ритуал: треск дров, искры, взметающиеся к звездам, и аромат жареного мяса, который будто бы смешивался с запахом хвои и свежей земли. Это была своего рода магия — превращение простых продуктов в пищу для души и тела.

Стоя у костра, я ощутил, как прошлое улетучиваются вместе с дымом. И в этом мерцании огня передо мной начали мелькать образы — горы, облака, звездное небо — все это казалось частью большого и удивительного мира, который только и ждет, чтобы его исследовали.

А ночь под звездами… Она всегда была чем-то особенным. Лежа на спине, уютно укутавшись в теплый спальник, я вдыхал свежесть и прохладу горной ночи, смотрел в небо, которое наконец-то раскрыло свои сокровища. Звезды мерцали, словно далекие фонарики, и казалось, если прислушаться, можно услышать, как они зовут за собой. В ту ночь я вновь слышал звуки мира — теперь уже явственнее, они пульсировали в такт мерцанию звезд, создавая мелодию, которая заполняла все вокруг, проникая в самую глубину души.

Эти звуки, эти переливы были как предвестники чуда, которое только предстояло случиться. Они были ключом к тайне, которую горы хранили миллионы лет. И я, лежа под этим бескрайним небом, чувствовал, как мое сердце наполняется предвкушением великих открытий.

Восхождение

День рассветал с обещанием чего-то великого, мистического. Наша группа путешественников собралась у края леса, где начиналась тропа на плато.

Я взглянул на друзей. Они стояли у подножия гор, как три фигуры с гравюры, которую никто не собирается вешать на стену: слишком много в ней скрытого напряжения, слишком мало декоративности. Валера, Павлик, Данила — имена, которые могли бы принадлежать кому угодно, но почему‑то принадлежали именно им.

Валера был тем, кто всё организовывал — не из жажды власти, а из страха перед хаосом. Среднего роста, с проседью в волосах, будто кто‑то небрежно посыпал их пеплом, он проверял содержимое рюкзаков с видом человека, который понимает: мир держится не на законах физики, а на списках и чек‑листах. В его глазах читалась тихая уверенность человека, который давно понял, что реальность — это то, что ты в неё вложил. Он носил очки с тонкой металлической оправой, которые время от времени протирал краем футболки — жест, ставший ритуалом, почти молитвой перед лицом грядущего похода.

Павлик был противоположностью. Худощавый, с вечно растрёпанными волосами и улыбкой, которая появлялась не тогда, когда было смешно, а когда он решал, что пора бы улыбнуться. Он не столько собирал вещи, сколько позволял им собираться вокруг себя — рюкзак нараспашку, фляга болтается на поясе, шапка затерялась где‑то между сиденьем машины и ковриком. В его взгляде читалось лёгкое удивление перед миром, словно он только что проснулся и всё ещё пытался понять, где находится. Но в этом удивлении была своя мудрость: он знал, что самые важные вещи не планируются, а случаются.

Данила занимал место где‑то посередине — не организатор и не стихийный элемент, а тот, кто видит систему в хаосе и хаос в системе. Высокий, с широкими плечами и неторопливыми движениями, он напоминал медведя, который научился носить джинсы и флисовую куртку. Его молчание было не пустотой, а плотностью — как воздух перед грозой. Он редко говорил первым, но когда говорил, слова ложились ровно, как камни в кладке. В кармане его рюкзака всегда лежал блокнот с зарисовками горных вершин — не профессиональными, а такими, какими их видел он: не линиями и тенями, а состояниями.

И я, наспех собравшийся, хотя и взявший весь необходимый минимум для веселой и бесшабашной поездки.

Мы стояли у начала тропы, и горы смотрели на нас — не враждебно, не доброжелательно, а безучастно. Просто смотрели, как смотрят на муравьёв, решивших пересечь пустыню огромные великаны.

Валера в последний раз проверил карту, Павлик поправил лямки рюкзака и рассмеялся чему‑то своему, а Данила поднял голову к вершинам, словно сверялся с каким‑то внутренним компасом.

Воздух здесь был другим — гуще, чище, с привкусом хвои и далёкого снега. Солнце только начинало пробиваться сквозь листву, отбрасывая длинные тени, и эти тени, казалось, знали что‑то, чего не знали мы.

— Ну что, — сказал Валера, поправляя очки, — идём туда, где нет Wi‑Fi, но есть Wе‑Fe (что‑то вроде «Wе‑Feel», ощущение).

Павлик фыркнул:

— Где нет уведомлений сети, зато есть уведомления природы. «Внимание: впереди крутой подъём. Внимание: комары атакуют».

Данила усмехнулся — коротко, почти незаметно — и закинул рюкзак на плечо.

— Идём, — сказал он просто.

И мы шагнули вперёд, четыре фигуры в потоке времени, четыре человека, решивших на несколько дней стать частью чего‑то большего, чем привычная повседневность. Горы ждали. А горы, как известно, умеют ждать.

Воздух был пропитан ароматом хвои и утренней свежести, а солнце только начинало пробуждать землю своими теплыми лучами.

— Медитация — это не только способ уединения, но и способность быть настоящим среди других, — говорил я, когда мы начали наш подъем. — Медитация в движении – прекрасный способ общения с природой.

Мы шли медленно, позволяя каждому шагу находить отклик в наших сердцах. Здесь, среди древних деревьев и шелеста листьев, каждый из нас искал своё внутреннее «я», связываясь с природой и друг другом через тишину и размышления.

По мере подъема, шутки и разговоры утихли, уступив место тихому благоговению перед красотой окружающего мира. Воздух становился прохладнее, и каждый вдох наполнял легкие чистотой и энергией гор.

Я шёл следом за троицей, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в мышцах — не болью, а приятной тяжестью, напоминающей, что я действительно здесь, в горах, а не сижу за монитором с чашкой остывшего кофе. Валера впереди прокладывал путь с методичностью навигатора, сверяясь то с картой, то с компасом, то с каким‑то внутренним чутьём. Павлик прыгал с камня на камень, будто ему было лет пятнадцать, и мир всё ещё оставался игровой площадкой. Данила ступал так, словно земля под ногами была не просто грунтом и камнями, а чем‑то живым, требующим уважения.

Тропа вилась серпантином, то ныряя в тенистые участки, где воздух пах влажной землёй и мхом, то выводя на открытые склоны, где ветер сразу хватал за лицо и трепал одежду. Я ловил себя на мысли, что впервые за долгое время дышу полной грудью — без оглядки на дедлайны, уведомления и списки задач. Горы не знали этих слов. Горы знали только ветер, камни, солнце и время, которое здесь текло иначе — не минутами, а шагами.

— Смотрите! — вдруг воскликнул Павлик, указывая вверх. Над вершинами кружили две птицы, то взмывая, то падая в потоках воздуха. — Они же не просто летают — они танцуют с ветром.

Валера остановился, достал термос и разлил по кружкам травяной чай.

— В городе мы смотрим на часы, — сказал он, протягивая мне кружку. — Здесь смотрим на солнце, на тени, на птиц. И понимаем, что время — это не цифры. Это ощущение.

Данила сел на плоский камень, прислонился к валуну и закрыл глаза. Мы молча последовали его примеру. Сидели так минут десять — слушали тишину, нарушаемую лишь ветром, далёким криком птицы и стуком собственного сердца. В какой‑то момент я поймал себя на том, что мысли перестали скакать, как белки в колесе, а просто… остановились. Остались только горы, солнце, тепло камня под спиной и глубокое, почти забытое чувство единства с чем‑то большим.

Потом Павлик не выдержал:

— А давайте кто первый добежит до того валуна? — он вскочил, изображая стартовую позу спринтера.

Мы рассмеялись. Валера покачал головой, но всё равно поднялся.

— Ладно, — сказал он. — Но если кто‑то упадёт, аптечку искать будешь сам.

Павлик уже мчался вниз по склону, огибая камни с ловкостью горного козла. Мы бросились за ним — не спеша, скорее ради смеха, чем ради победы. Данила догнал Павлика у самого валуна и шутливо толкнул плечом. Тот сделал вид, что падает, но удержался и тут же попытался «отомстить».

Переведя дух, мы принялись взбираться по резкому склону ввысь, к нашей цели.

Вот мы практически на вершинах гор, где воздух чист и прозрачен, словно невидимая вуаль, разделяющая мир людей и божеств. Это был не просто поход, это было путешествие внутрь себя, когда каждый шаг по мягкому мху и хрустящей хвое наполнял нас новыми ощущениями.

Мы остановились на открытой поляне, чтобы устроить медитацию. Расположившись полукругом, мы закрыли глаза, и вокруг нас запел мир. Ветер нежно колыхал верхушки сосен, словно пытаясь научить нас искусству бесшумного движения. Медитация переросла в практику йоги-цигун, и в движениях каждого из нас чувствовалась гармония с природой, которая окружала нас со всех сторон. Надо сказать, что это была не совсем йога, как принято ее представлять, а танец, плавное течении потока жизни, энергии и любви.

После завершения практик, когда я медленно открывал глаза, мой взгляд поймал силуэт девушки, стоявшей неподалёку. Она была обращена лицом к солнцу, и казалось, что лучи проходят сквозь неё, оставляя после себя мерцающий след. Она стояла одна, смотря на восходящее солнце, и из неё исходил внутренний свет, делающий её почти неземной. Её волосы, играющие на солнце, создавали ауру, напоминающую ореол. На момент, казалось, она одна из тех легенд, что рождаются здесь, на высотах, и живут в песнях ветра.

Я моргнул, и видение рассеялось.

Пройдя еще немного, мы переместились выше, туда, где только небо и парящие орлы.

Расположились на плато — огромном, залитом солнцем пространстве, где камни были тёплыми, как одеяла, прогретые батареей. Разложили перекус: хлеб, сыр, вяленые помидоры, яблоки, мёд в маленьком пластиковом контейнере. Ели не спеша, запивая чаем, делились историями — не о работе или проблемах, а о детстве, о глупых приключениях, о моментах, когда вдруг понимаешь, что жизнь — это не только рутина.

Я смотрел на друзей: на серьёзного Валеру, который сейчас улыбался так открыто, как не улыбался в офисе; на беззаботного Павлика, чьи глаза светились, как у мальчишки; на молчаливого Данилу, который вдруг начал рассказывать какую‑то нелепую байку и сам же смеялся громче всех. И чувствовал, как внутри что‑то отпускает — напряжение, тревога, привычка всё контролировать. Горы принимали нас, а мы, кажется, наконец‑то принимали себя.

Солнце клонилось к западу, отбрасывая длинные тени. Мы собрали вещи, но уходить не спешили. Ещё несколько минут просто стояли, глядя вдаль, впитывая последние лучи, вслушиваясь в тишину.

— Завтра поднимемся выше, — сказал Данила, глядя на гряду вершин.

— Если ноги не откажут, — усмехнулся Валера.

— Ноги не откажут, — уверенно заявил Павлик. — Потому что завтра будет ещё веселее!

Я кивнул. И знал, что он прав.

Мы спускались по тропе, наслаждаясь последними лучами солнца, когда из‑за поворота показались три девушки с рюкзаками, в походных куртках и с загорелыми лицами, на которых читалась та же смесь усталости и восторга, что и у нас.

— Эй, ребята, тропа дальше не разветвляется? — крикнула та, что шла впереди: высокая, с выгоревшими на солнце волосами, собранными в хвост.

Валера сверился с картой, подошёл ближе:

— Нет, до лагеря одна дорога. Вы тоже на ночлег?

— Да, — улыбнулась вторая, поменьше ростом, с веснушками и яркими голубыми глазами. — Мы думали встать у ручья, там площадка удобная.

Павлик тут же расцвёл:

— О, так и мы туда же! Может, объединим лагеря? Вместе веселее, да и дрова собирать пополам.

Третья девушка, с тёмными волосами и веселым взглядом, прищурилась, оценивая моих друзей, потом кивнула:

— Логично. И костёр большой — всем хватит тепла.

Я немного отстал и, догоняя друзей, подходя к увеличившейся компании, увидел ее – девушку из моего видения. Наши пути пересеклись. Она остановилась, в нерешительности. Я, разумеется, уступил ей дорогу, и в этот момент наши взгляды встретились.

— Привет, — сказала она с лёгкой улыбкой.

— Привет.

— Я — Люция.

— Какое необычное имя, — ответил я, чувствуя, как внутри всё отзывается на этот звук. — Это имя солнца и света.

Она кивнула, и её глаза засияли узнаванием.

— Да, мои родители дали мне его в честь света, который, по их словам, они увидели в моих глазах, когда я родилась.

— И ты действительно светишься, — не удержался я от комплимента, на что она засмеялась, и её смех был похож на звонкие колокольчики.

Я смотрел на неё — и снова слышал. Её ноту. То самое звучание, которое я потерял в городе. Она звучала! И я слышал! И в этом было что-то большее, чем совпадение.

— Завтра, я хочу подняться выше, на самое верхнее плато, — сказала она после мгновения молчания. — Там, говорят, можно увидеть, как звёзды касаются земли.

— Это долгий путь, — задумчиво проговорил я, но уже чувствовал, как внутри всё откликается на эту идею. — Я знаю это место. Могу составить тебе компанию, если не против.

Её улыбка в ответ была согласием.

— Будет замечательно иметь рядом такого путеводителя.

Так мы и пошли вместе, спускаясь по тропе под перестук камешков под ногами и весёлые разговоры.

Когда мы, вместе с новыми спутницами, начали спуск, живописные тропы, ведущие вниз, были окутаны мягким светом уходящего солнца, а воздух наполнялся весельем и легкостью.

— Знаешь, что говорят о горах? — шутил Павлик, обращаясь к подруге Люции. — Что они учат нас быть выше облаков, но иногда они просто учат нас не спотыкаться о свои же ноги!

Девушка засмеялась:

— А ещё они учат нас, что каждая вершина достигается не скачками, а маленькими шажками. И каждый шажок здесь и сейчас.

Спуск с плато стал не только физическим путешествием, но и путем к новым знакомствам. Наша группа объединилась с подругами Люции, и во время спуска мы обменивались шутками и историями, создавая атмосферу радости и товарищества.

— Ты знаешь, что сказал один мудрец, путешествуя по горам? – начала Лиза, и все внимательно прислушались. — Он сказал: ‘Поднимаясь на гору, ты несешь на своих плечах не только рюкзак, но и всю свою прошлую жизнь’.

Мы засмеялись, а Валера добавил:

— Ну, в таком случае, давайте оставим всю эту ‘прошлую жизнь’ здесь, на вершине, и спустимся вниз обновленными!

Смех и легкие диалоги сопровождали нас, пока мы не достигли лагеря. Там мы вместе отправились за водой к близлежащему роднику. Путь к воде превратился в небольшое приключение.

— Смотри, не промочи ноги! Эта вода холоднее, чем мое чувство юмора! – шутил Павлик, когда мы осторожно ступали по камням.

Звуки и тишина

Место у ручья идеально уместило еще одну палатку. Прекрасно устроились: ровная поляна, камни для очага, рядом журчит вода, а вокруг — сосны, от которых пахнет смолой и летом. Мы быстро распределились: парни собирали хворост и ветки для большого костра, девушки разложили коврики, достали посуду и продукты. Между делом поставили палатку.

— Посмотрите на меня, я натуральный «Лесной Человек». Собираю дрова как настоящий профессионал! – гордо заявил Данила, но споткнулся и чуть не упал, что вызвало новую волну смеха.

Я наблюдал, как всё само собой складывается в какой‑то общий ритм: Данила с высокой девушкой, её звали Лиза, устанавливали тент от росы, Валера с веснушчатой Катей разбирали продукты, Павлик, шутил, и дурачился.

— У нас макароны и овощи, — объявила Катя, поднимая пакет.

— Сыр, хлеб, огурцы, помидоры, — отчитался Валера. — И чай с мёдом и имбирём.

— А у нас сухофрукты и шоколад! — торжествующе добавила Лиза.

— Значит, ужин будет королевский, — подытожил Павлик. — И десерт.

Когда костер был зажжен, началась подготовка ужина. Кто-то чистил овощи, кто-то мешал в котелке, а кто-то рассказывал истории или шутил, чтобы поддержать дух команды.

— Говорят, если ты можешь разжечь костер с одной спички, ты достоин сиять сам, наполняя еду силой духа, – сказал я, принимаясь за приготовление, и Люция засмеялась, подмигнув в ответ.

— Тогда я предпочту быть твоей помощницей, способствуя созданию кулинарного энерго-шедевра! – ответила она с легким флиртом в голосе.

Костёр разгорелся, пламя заиграло оранжевыми бликами на лицах, тени заплясали по стволам деревьев. Мы сидели вокруг огня, передавая друг другу тарелки с дымящейся едой, и разговоры лились сами собой — без усилий, легко.

Сначала обсуждали тропы и виды, спорили, где красивее — на этом склоне или на соседнем хребте. Потом перешли к историям: Павлик рассказывал, как в детстве заблудился в лесу и нашёл «настоящую пещеру» (оказалось, старый погреб), Лиза призналась, что впервые в горах и боялась, что не дойдёт.

— Но когда увидела рассвет с вершины, — сказала она, глядя в огонь, — поняла, что стоило. Это как будто заново родиться.

Данила кивнул:

— Да, горы умеют очищать. От лишнего, от шума.

Лиза подняла кружку с чаем:

— За горы, значит. И за случайных попутчиков, которые становятся почти родными за один вечер у костра.

Мы чокнулись кружками. Павлик достал гитару, тихо заиграл какую‑то мелодию без слов — просто перебор аккордов, в такт ветру и трещанию костра. Мы мурлыкали невнятно, подхватывая настроение, а потом кто‑то начал петь по‑настоящему — и вот уже все подхватили старую походную песню, ту самую, что звучит у каждого костра от Кавказа до Алтая.

Когда небо стало совсем тёмным и высыпали звёзды — огромные, яркие, как бывает только в горах, — мы замолчали, засмотревшись вверх. Тишина была тёплой, уютной, полной доверия.

— Смотрите, — шёпотом сказала Лиза, указывая на Млечный Путь. — Он как тропа. Ведёт куда‑то далеко‑далеко.

— Куда мы ещё дойдём, — улыбнулся Павлик. — В следующий раз.

Валера подкинул дров в костёр. Пламя вспыхнуло, озарив наши лица — усталые, счастливые, свободные.

— Главное, — сказал он, — не забывать возвращаться сюда. В горы. К природе. К себе.

Мы ещё долго сидели так, грелись, делились остатками шоколада и последними глотками чая. Делились историями, пели песни под гитару и наслаждались звездным небом. Этот день напомнил мне, что путешествие – это не только перемещение в пространстве, но и возможность открыть что-то новое в других и в себе. И Люция, с ее светом и легкостью, стала для меня загадкой, которую я стремился разгадать.

У костра, где пламя мерцало, создавая игру света и тени на лицах собравшихся, разговоры плавно перетекли в глубокие философские диалоги. Люция, светясь своим внутренним светом, начала разговор о светимости, которую она исследовала в своих путешествиях.

— Знаете, — начала она, перебрасывая взгляды между жаром огня и нашими лицами, — Свет, который мы видим в других, это отражение того света, который горит внутри нас. Как зеркала, мы отражаем друг друга.

Я, вдохновленный её словами, поделился своим опытом изучения звуков:

— В каждом из нас есть своя мелодия, звук, который мы издаем. В прошлом путешествии я начал слышать эти звуки, они как музыка души. Интересно, как звуки и свет соотносятся с нашим восприятием мира?

Люция улыбнулась, её глаза блестели от огня костра.

— Это похоже на диалог между светом и тенью, между звуком и тишиной. Мы все вместе создаем эту гармонию бытия.

Разговор перетек в шутки и легкий флирт.

— Если бы ты был нотой, какой бы ты был? — спросила она меня с игривой улыбкой.

— Наверное, я был бы ‘ми’, — подыграл ей я, — потому что это ‘ми’ как ‘мы’ и рядом с ‘фа’, а ‘фа’ звучит как ‘фа(йр)’ — огонь, который бушует во мне и пылает перед нами.

Она засмеялась, и её смех разнесся эхом по ночному лесу.

— А я, пожалуй, выберу ‘соль’, потому что она тоже рядом с ‘фа’, светлая и яркая, как огненный шар солнца на рассвете.

— Хотя почему был бы? —  продолжил я, — Каждый из нас действительно звучит своей неповторимой уникальной нотой.

— И эту музыку можно видеть, — подхватила Люция.

Этот вечер у костра стал символом нашего путешествия вглубь самих себя. Обмен знаниями о свете и звуках привел нас к пониманию того, как тесно связаны наши внутренние миры. Мы обсуждали, как каждый из нас может влиять на окружающую среду, исходя из своего внутреннего состояния.

— Мир вокруг нас — это как большая симфония, — сказал я, погружаясь в размышления. — И каждый из нас вносит в неё свою уникальную ноту.

— Да, — согласилась Люция, подбрасывая в костер ветки. — И каждая нота важна для создания гармонии. Важно только помнить, что мы создаем эту музыку вместе, и каждый из нас несет ответственность за свет, который он излучает.

Так, под звездным небом, мы, участники этой случайной встречи у костра, нашли новые грани в общении и понимании мира. Это было похоже на магию, которая существует здесь и сейчас, в этот самый момент, когда свет встречает тьму, а звук наполняет тишину.

Те практики, которые мы делили у костра, стали для нас своеобразным откровением. Люция, с её умением видеть светимость вокруг, начала обучать меня этому искусству.

— Смотри не на форму, а сквозь неё, — говорила она, — представь, что каждый объект, каждое существо излучает свет. Это свет их внутренней энергии, их души.

Я пытался сосредоточиться, отвлекаясь от обыденных восприятий, и постепенно начал замечать тонкие оттенки света вокруг нас. Это было нечто похожее на ауру, но более тонкое и изменчивое.

— Видишь, как листья на тех деревьях светятся ярче, когда ветер шевелит ими? Это их взаимодействие с воздухом, — объясняла она.

В ответ я старался передать Люции свои знания о звуках, которые я изучал в прошлых путешествиях.

— Каждое существо, каждый объект издает звук, — рассказывал я, — Даже если мы его не слышим обычным слухом. Это звук их существования, их бытия в мире.

Мы проводили часы, практикуя восприятие друг друга и окружающего мира, научаясь слышать и видеть то, что обычно скрыто от глаз и ушей.

— Твой звук наполнен теплом, — сказала Люция, когда мы сидели рядом, слушая шум реки и наблюдая за танцем огня.

— А твой свет — как утренняя заря, — ответил я, чувствуя, как между нами возникает невидимое, но ощутимое соединение, — Он новый каждый день и всегда полон надежд.

Эти моменты обучения стали для нас мостом, соединяющим наши миры и углубляющим наше взаимопонимание. Мы обнаружили, что каждый из нас может быть учителем и учеником одновременно, и что наше путешествие становится не только исследованием мира вокруг, но и путешествием вглубь самих себя.

— Ты думаешь, это только уроки звуков и света? — спросила Люция, когда звезды особенно ярко полыхнул над нашими головами.

— Нет, это уроки жизни, — ответил я, уловив двойной смысл её слов, — Каждый звук и каждый луч света учат нас быть более внимательными к миру и друг другу.

Так, через обмен нашими уникальными способностями, мы нашли способ не только видеть и слышать мир по-новому, но и по-новому видеть и слышать друг друга, что стало истинным открытием нашего совместного путешествия.

Погрузившись в чудо этой ночи, мы не заметили, как остались у костра вдвоем. Все уже разбрелись по палаткам и мирно посапывали.

Несмотря на позднее время, я чувствовал себя бодрым, в приподнятом состоянии духа.

— Ты хочешь спать? – спросил я Люцию.

— Ни капельки, —  пропела она, —  Практики дают силы, умиротворенность и бодрость.

— Отлично, тогда предлагаю спуститься к реке, освежиться и отправиться на верхнее плато. Ты же хотела увидеть, как играют звезды. А рассвет с него вообще особенный. Ребятам оставим записку, на всякий случай. Но мои друзья любят дать храпака, так что, если твои подруги их не поднимут чуть свет, мы вернемся до их пробуждения.

Шаги в темноте

Мы начали наше восхождение к плоскогорью в предрассветные часы, когда небо ещё держало последние оттенки ночной тьмы, а звёзды мерцали, словно предчувствуя наши шаги. Воздух был прохладным и свежим, наполненным ароматом горных трав и земли, что только просыпалась от ночного оцепенения.

Мы с Люцией шли в темноте — два силуэта, растворяющиеся в ночи, ведомые лишь внутренним зовом к верхнему плато, где должен был родиться рассвет. Воздух был густым, почти осязаемым, наполненным запахом хвои и влажной земли. Звёзды, будто далёкие маяки, едва пробивались сквозь пелену облаков, а тропа терялась в сумраке, словно сама природа испытывала нашу решимость.

Я делал каждый шаг осознанно, используя «походку силы», технике из учения Карлоса Кастанеды, которая позволяет быстро и безопасно передвигаться в темноте. Этот способ передвижения, как мне казалось, не только экономил силы, но и усиливал моё восприятие окружающего мира. Шаги становились более мягкими, а движения – почти незаметными, словно я становился частью самой природы.

Люция с интересом наблюдала за моими движениями, и я поделился с ней этим умением. Объясняя, я говорил о том, как важно чувствовать и распределять своё телесное напряжение, чтобы каждый шаг был наполнен уверенностью и лёгкостью.

Сначала я объяснил ей суть метода. «Походка силы» требует отрешённости и веры. Её цель — не полагаться на зрение, а довериться ощущениям и энергии окружающего пространства. Я рассказал, что при таком движении глаза должны быть неотрывно прикованы к земле прямо перед собой. Любой взгляд в сторону разрывает поток движения.

Затем я показал ей правильное положение тела. Слегка наклонился вперёд, сохраняя прямой позвоночник. Колени чуть согнулись, а при каждом шаге колено поднималось почти до груди, делая шаги очень короткими. Я медленно прошёлся перед ней, чтобы она могла увидеть технику в действии.

— Попробуй, — сказал я, протягивая ей руку. — Главное — не фокусируй взгляд на конкретных объектах. Просто смотри в землю перед собой.

— Смотри не на землю, а в землю, — прошептал я, беря её за руку. — Не ищи опору глазами — почувствуй её ногами. Пусть каждый шаг будет не поиском, а утверждением присутствия.

Люция замерла, прислушиваясь. Я показал ей, как ставить ногу: сначала носок, мягко, почти невесомо, затем — вся стопа, плотно, уверенно. Шаг — пауза. Шаг — пауза. Ритм, напоминающий биение сердца вселенной, биение твоего сердца.

— Представь, что ты не идёшь, а скользишь по поверхности мира, — продолжал я. — Ты не нарушаешь тишину ночи — ты становишься её частью.

Она попробовала. Сначала неуверенно, осторожно, как котёнок на льду. Но постепенно её движения обрели плавность. Она перестала спотыкаться. Её дыхание выровнялось, стало глубже, синхронизируясь с ритмом шагов.

— Не думай о том, куда ставишь ногу, — посоветовал я. — Доверься телу. Оно само найдёт путь.

Мы начали подниматься по тропе. Я шёл впереди, подавая ей пример. С каждым шагом Люция становилась увереннее. Она перестала спотыкаться, движения стали плавнее. Я заметил, как в её глазах появилась сосредоточенность, а в осанке — лёгкость.

— Чувствуешь? — тихо спросил я, когда мы преодолели крутой участок тропы. — Тело само знает дорогу. Ты больше не идёшь по земле. Ты идёшь вместе с ней.

Люция кивнула, не отрывая взгляда от земли перед собой. В её глазах появилось что‑то новое, молитвенная сосредоточенность, почти благоговение.

— Да, — прошептала она. — Как будто кто‑то ведёт меня… или что‑то.

Я улыбнулся. В книгах Кастанеды упоминается, что «походка силы» может создавать ощущение, будто внешние силы или «сущности ночи» направляют движение.

Мы продолжали подниматься. Я рассказывал Люции о том, что эта техника не только помогает передвигаться в темноте, но и может приводить к прекращению внутреннего диалога, открывая новые состояния сознания.

— Попробуй сосредоточиться на дыхании, — предложил я. — Чувствуй каждый вдох и выдох. Это поможет углубить состояние.

Люция закрыла глаза на мгновение, чтобы сосредоточиться, а затем снова открыла их, продолжая движение.

— Это невероятно, — сказала она, поворачиваясь ко мне. — Я чувствую себя… свободной. Как будто стала частью этого места.

Я улыбнулся, глядя на неё. В её глазах отражалось небо, а на лице сияла улыбка:

— Добро пожаловать в мир «походки силы». Теперь темнота твой союзник.

— Это похоже на танец с природой, — поддержала она.

В ответ Люция поделилась со мной своими знаниями о свете, который мы можем видеть внутри себя, особенно в эпифизе, который она назвала «третьим глазом».

— Когда ты активируешь свет в этой железе, твоё ночное видение может значительно усилиться,  — объясняла она. — Это как зажечь светильник внутри себя, который освещает темноту.

Применив её советы, я почувствовал, как моё восприятие изменяется. Тьма уже не казалась такой непроглядной, и я начал различать контуры деревьев и камней даже в самых тёмных уголках пути.

— Теперь свет твой союзник, — смеясь шутливо передразнила она меня.

Мы продолжали подниматься. Тьма вокруг нас сгущалась, но внутри нас разгорался свет — тихий, тёплый, живой. Я чувствовал, как затихает внутренний диалог, как мысли становятся прозрачными, как утренний туман. Оставалось только дыхание, шаги, биение сердца — и что‑то ещё, что нельзя было назвать словами.

Наше взаимное обучение не только укрепило наши навыки, но и связь между нами. Мы шли, обмениваясь знаниями и опытом, и каждый новый шаг приближал нас не только к вершине плоскогорья, но и к глубокому пониманию друг друга. Это было похоже на путешествие внутрь собственных душ, где каждый из нас открывал не только тайны природы, но и тайны собственной сущности.

Подъем к плоскогорью стал для нас не просто физическим испытанием, но и духовным приключением, где границы между внутренним и внешним миром стали почти незаметными.

Свет-рассвет

Когда мы достигли плато, свет звёзд особенно неистово замерцал на небосводе, будто в предвкушении нашего прибытия. Мы выбрали место на краю обрыва, где земля казалась границей между известным миром и бесконечной вселенной. Сидя там, мы смотрели на ночное небо, насыщенное звёздами, которые казались такими близкими, что можно было почувствовать их тепло.

Люция, сидя рядом, мягко произнесла:

— Смотри, как звёзды целуют землю. Каждый их поцелуй — это свет, который путешествует миллионы лет, чтобы коснуться нас.

Её слова заставили моё воображение рисовать мосты из света между небом и землёй, по которым можно отправиться в путешествие к звёздам.

Небо на востоке уже начало светлеть — сначала едва заметно, потом всё ярче, окрашивая облака в нежные оттенки розового и золотого. Мы сели на краю, прижавшись плечами друг к другу, и стали ждать.

Рассвет пришёл не как смена дня и ночи — он пришёл как откровение. Первые лучи солнца коснулись вершин гор, и мир заиграл новыми красками. Но это было не просто освещение — это было пробуждение.

Мы оба сидели в тишине, поглощённые величием момента, когда ночь медленно уступала место рассвету. Первые лучи солнца начали пробуждать землю, и кажется, каждый лист, каждый камень и каждый вздох ветра откликался на этот свет. Всё вокруг начинало сиять, словно сама природа радовалась новому дню.

— Видишь, как всё вокруг нас начинает сиять? Это напоминает мне о том, как важно каждое утро пробуждать свет внутри себя, — тихо сказал я, чувствуя, как собственные слова наполняют меня силой и энергией.

Люция улыбнулась в ответ и кивнула:

— Да, каждый рассвет — это напоминание о том, что у каждого из нас есть сила зажигать миры внутри себя и вокруг себя. Как звёзды, что несут свет сквозь тьму.

Я посмотрел на Люцию. Её кожа начала светиться. Сначала едва заметно, как отблески утреннего солнца. Но свечение усиливалось, становилось глубже, будто источник был не снаружи, а внутри. Оно пронизывало каждую клетку её тела — освещало вены, мускулы, кости, нервные пути. Свет лился изнутри, мягкий и живой, как дыхание.

Он расширялся — на пару сантиметров вокруг тела, потом на ладонь, на локоть, на расстояние вытянутых рук… И вдруг Люция словно растворилась, превратившись в чистый, ослепительный свет.

Это сияние было невыносимо ярким, но не слепило — оно проникало. Оно заполнило всё пространство вокруг, как будто мы оказались в сердце сверхновой звезды. Каждая частица её сущности вибрировала, звучала, пела в унисон с миром.

И из этой вибрации, из этого света начали рождаться слова. Они не звучали — они были светом, они были вибрацией.

— Не бойся, странник, — голос был похож на музыку ветра, на шёпот листьев, на звон далёких колокольчиков. — То, что ты видишь, — это чистый свет, которым в своей сути является каждый. Сущность, что превыше обыденной реальности.

Я замер, пытаясь осознать. Голос был мне знаком, но это была не Люция. Это был вообще не женский голос. Он был вне пола, вне формы.

— Это ты, Светозар? — осенило меня.

— Да, Светозар, что значит: Зарящий Свет, — улыбнулся голос.

Его улыбка была не на лице, она была в самом свете, в его тепле, в его вибрации.

— Ты уже научился видеть свет внутри себя и в других. Теперь тебе предстоит научиться слышать и чувствовать свет. Люция всё ещё здесь, с тобой, как и прежде. Ты сможешь общаться с ней через свет, который вы оба излучаете, которым вы оба являетесь.

Слова наполнили меня трепетом и воодушевлением. Я закрыл глаза, пытаясь ощутить новый способ восприятия. И медленно, очень медленно, начал чувствовать, как свет внутри меня откликается на свет Люции — создаёт нежное, тёплое эхо в моей душе.

Больше не было «моего» или «её» света. Светом было всё: горы, небо, ветер, камни под ногами. И при этом я осознавал себя. Я был этим светом — и в то же время оставался собой.

Мы сидели так, слившись с рассветом, с горами, друг с другом — два путника, нашедшие путь к свету внутри. И в этом свете не было вопросов, не было страха, не было прошлого. Было только сейчас — бесконечное, сияющее, живое.

Вспышка

Когда яркая вспышка света рассеялась, мои глаза медленно адаптировались к окружающей обстановке. В первую секунду я едва различал контуры предметов — а в следующую уже смотрел на дисплей телефона. Его свет резал глаза, будто прожектор, вырвавший меня из какого‑то иного измерения.

На экране горели цифры: 00:00. Время остановилось или началось заново? Всё, что было до этого — свет, Светозар, трансформация Люции, — всего лишь видение, игра сознания на грани сна и яви? Или реальностью, которую невозможно отличить от магии?

Телефон в моих руках казался не устройством, а порталом. Символом границы между мирами. Он напоминал: каждое начало влечёт за собой возможность переосмысления, новый путь. Может, всё это и было нужно — чтобы я увидел мир под другим углом.

Я огляделся.

Мы стояли не на плато, а на смотровой площадке у отеля — с видом на море. Где‑то играла лёгкая музыка. Люция улыбалась:

— Ну что, готов к ночному купанию? Ты так глубоко задумался, будто видел что‑то невероятное.

Я замер. Её голос звучал так же, её лицо было тем же — но в нём не было ни следа того сияния, ни отблеска сверхновой. Просто Люция. Моя подруга, с которой мы прилетели сюда.

— Ты… ничего не помнишь? — хрипло спросил я.

Она удивлённо подняла брови:

— О чём? Мы вчера только прилетели. Ты ещё вечером сказал, что хочешь провести ночь на берегу и встретить рассвет на смотровой. Вот мы и пришли.

Я снова посмотрел на телефон. В уведомлениях висело сообщение:

«Ты что, забыл, что такое жизнь на воле? Хватит медитировать на унылые стены. Поехали. Билеты на самолёт куплены, апартаменты готовы. Нас ждёт белый песок, золотистый берег, тёплый океан».

Ладони вспотели. Я закрыл глаза, пытаясь вернуть то ощущение света, вибрации, голоса Светозара. Но в памяти остались лишь обрывки — как кадры из сна. Или как следы на песке, смытые волной.

— Пойдём, — Люция взяла меня за руку. — Смотри, как красиво.

Я поднял взгляд. Над морем сияла полная волшебная луна.

Где‑то внутри, в самой глубине, я чувствовал: что‑то изменилось. Не время на экране, не место, не пейзаж. Что‑то во мне. Будто я действительно прошёл через ту вспышку, через ноль, через откровение — и вернулся другим.

Может, никакого плато не было. Может, не было Светозара, не было сияния Люции. Но что‑то было. Что‑то, что нельзя стереть, даже если весь мир говорит: «Это был сон».

Я глубоко вдохнул солёный воздух, улыбнулся Люции и пошёл за ней к краю площадки.

На мгновение всё вокруг вдруг замерло, и первый луч восходящего солнца ударил мне в лицо.

Резкий, свет ослепил, не мягкий рассветный, а резкий, искусственный, холодный. Вспышка. Ещё одна. Софиты вспыхнули над головой, затрещали камеры, замелькали силуэты людей с микрофонами и осветительным оборудованием. Кто‑то крикнул: «Снято!»

Я растерянно обернулся. Никакой смотровой площадки у моря. Никакой Люции рядом.

Мы стояли на съёмочной площадке. Вокруг — декорации горного плато, искусственные скалы, натянутое полотно неба с нарисованными звёздами. Техники сворачивали кабели,  оператор потягивался, откидывая камеру.

— Отлично, последний дубль! — крикнул режиссёр, хлопая в ладоши. — Перерыв на обед, потом доснимаем!

Люция — та же Люция, но в наушниках и с бейджем «ассистент режиссёра» — подошла ко мне, улыбнулась:

— Ну что, впечатлён? Ты так натурально играл момент прозрения, я сама чуть не поверила, что ты действительно что‑то увидел.

Я молчал, пытаясь осознать. Всё: горы, рассвет, «походка силы», Светозар, сияние — было… сценарием? Съёмками?

— Пойдём, — она взяла меня за руку. — Тебе надо отдохнуть. Ты весь день в образе, даже забываешь, где реальность.

Я послушно двинулся за ней, но остановился у края площадки. Вдалеке, за декорациями, сквозь прореху в искусственном небе, пробивался настоящий рассвет. И в этом пробивающемся свете мне снова почудилось то самое мерцание — тихий, вечный свет, который был где‑то ещё.

В кармане завибрировал смартфон. Я достал его.

Дисплей загорелся ослепительно ярко. На табло горели цифры: 00:00.

Ниже — новое сообщение:

«Билеты на самолёт куплены, апартаменты готовы. Вас ожидают. Белый песок, золотистый берег, тёплый океан».

Я открыл органайзер и записал:

Твое Универсальное Сияние
Открой в себе истинное сияние Духа!

Я отложил телефон. Потянулся. Плотнее завернулся в одеяло. Еще есть время досмотреть прерванный сон.

Завтра будет новый день. Но все дела завтра. Завтра. А сейчас….

Глава 3. Путь в Потоке

00:00

Я проснулся не от будильника, не от шума за окном и даже не от солнечного луча, коснувшегося лица. Я проснулся от внутреннего зова — лёгкого, почти невесомого ощущения, будто кто‑то очень добрый и мудрый мягко коснулся моего сознания и прошептал: «Пора».

В комнате царила удивительная тишина — не мёртвая, не гнетущая, а живая, наполненная дыханием мира. Воздух переливался едва заметными бликами, словно сотканный из крошечных звёзд. Я глубоко вдохнул — и почувствовал, как энергия утра вливается в меня, наполняя каждую клетку теплом и радостью.

Мой взгляд невольно упал на смартфон, лежавший на прикроватной тумбочке. Он засветился мягким, перламутровым светом, будто ждал этого мгновения. Дисплей загорелся ослепительно ярко, но свет не резал глаза — он ласкал их, дарил ощущение чего‑то волшебного, предстоящего. На табло горели цифры: 00:00.

«Начало», — подумал я, и в душе разливалась волна благодарности. Нулевой час — не конец, а исток. Момент, когда всё возможно, когда мир готов подарить новые открытия.

Ниже появилось сообщение:

«Билеты на самолёт куплены, апартаменты готовы. Вас ожидают. Белый песок, золотистый берег, тёплый океан».

Я улыбнулся. Каждое слово отзывалось внутри нежным эхом, будто эти строки были написаны специально для меня — как приглашение в сказку, которую я сам создаю.

«Тёплый песок… золотистый берег… тёплый океан…» — повторил я про себя, и перед глазами уже вставали картины: бирюзовая вода, ласкающая берег, пальмы, покачивающиеся в такт ветру, бескрайнее небо, усыпанное звёздами…

Комната дышала покоем. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь лёгкие шторы, рисовали на полу причудливые узоры — словно древние символы, напоминающие о вечном круговороте жизни. Я подошёл к окну и замер, заворожённый.

Город внизу жил своей жизнью, но теперь я видел его иначе. Машины скользили по улицам, будто лодки по реке времени. Люди спешили по делам, но в каждом движении читалась своя мелодия, свой ритм. Деревья шелестели листьями, нашептывая что‑то древнее и мудрое. Всё вокруг дышало гармонией, словно огромный живой организм, частью которого был я.

Но где-то на дне сознания шевелилось сомнение. После гор, после Люции, после вспышки — я не был уверен, что всё это было реально. Может, я выдумал «звучание»? Может, это была просто игра ума, нервный срыв, красивая галлюцинация? Я снова начал слышать — но теперь боялся доверять этому. Что, если я схожу с ума?

Сбор вещей превратился в особый ритуал. Каждое прикосновение к предметам отзывалось теплом и благодарностью. Рубашка, которую я брал с собой, помнила мои путешествия и будто шептала: «Возьми меня — я согрею тебя в дороге». Блокнот с чистыми страницами манил своими возможностями — сколько мыслей, идей, откровений могло родиться на этих листах! Флакон духов с ароматом сандала и пачули наполнял комнату тонким запахом, напоминавшим о лесе, где время течёт иначе.

Когда я закончил, оглядел комнату — и вдруг заметил, как солнечный луч, пробившийся сквозь витраж, рассыпался на полу радужными бликами. Они сложились в узор, напоминавший спираль — символ вечного движения, роста, развития. Я улыбнулся: мир снова подавал знак.

Лимузин подъехал ровно в тот момент, когда я вышел на крыльцо. Блестящий, элегантный, он стоял у подъезда, как сказочный экипаж, готовый унести меня в новые миры. Водитель в безупречном костюме открыл дверь с почти ритуальной торжественностью, будто приглашал не в машину, а в новую главу жизни.

— Добрый день, — произнёс он с тёплой улыбкой, в которой читалось искреннее участие.

— Добрый, — ответил я, усаживаясь на мягкое кожаное сиденье. — И пусть он будет наполнен чудесами.

Водитель понимающе кивнул, будто мы давно знали друг друга и говорили на одном языке.

Машина плавно тронулась. За окном поплыли городские пейзажи — небоскрёбы, утопающие в зелени парки, витрины магазинов, отражающие небо. Всё это казалось декорацией к фильму, но не искусной, а настоящей, живой. Я смотрел на прохожих — и видел в каждом историю, в каждом лице — отражение вселенной.

Закрыл глаза и прислушался к себе. Внутри звучала тихая мелодия — та самая, что сопровождала меня всю жизнь. Она напоминала, что каждое мгновение — подарок, каждый выбор — возможность, каждая встреча — урок.

Телефон снова мягко засветился. Я открыл глаза и взглянул на экран. Новое сообщение:

«Приятного путешествия. Пусть дорога принесёт вам то, что вы ищете — даже если вы пока не знаете, что это такое».

Я улыбнулся. В этих словах было что‑то большее, чем просто пожелание. Это было обещание. Обещание чудес, открытий, встреч с самим собой.

Лимузин мчался к аэропорту, а я смотрел в окно и чувствовал, как мир вокруг дышит со мной в унисон. Деревья кивали ветвями, облака складывались в причудливые фигуры, солнце играло бликами на стёклах домов. Всё было взаимосвязано, всё имело смысл.

Вверх

Аэропорт встретил меня не суетой и толчеёй, а каким‑то странным, почти заговорщицким спокойствием. Словно все вокруг знали, что сегодня произойдёт что‑то особенное, и тактично расступались, давая дорогу.

Регистрация прошла мгновенно — будто система сама распознала во мне не просто пассажира, а путника с особой миссией. Посадка — без задержек. Даже очередь на досмотр растворилась, стоило мне подойти: сотрудник лишь улыбнулся и кивнул: «Проходите».

В самолёте я занял своё место у окна. За иллюминатором небо переливалось оттенками лазури — то нежно‑голубое, то сапфировое, само пространство готовилось к какому‑то таинству.

Рядом со мной сел мужчина в дорогом костюме — галстук идеально завязан, взгляд цепкий, но усталый. Он достал ноутбук, открыл таблицу с цифрами, нахмурился… и вдруг замер, будто что‑то почувствовал.

— Странное ощущение, — пробормотал он. — Будто всё это… не имеет значения.

— А что имеет? — спросил я мягко.

Он задумался, потом усмехнулся:

— Не знаю. Раньше думал — цифры, сделки, прибыль. А сейчас… — он посмотрел в иллюминатор. — Смотрите, облака похожи на плюшки.

— Вот именно, — улыбнулся я. — Иногда нужно просто идти туда, где пахнет мёдом. Не высчитывать маршрут, не анализировать риски, а просто идти. Как Винни‑Пух.

— Винни‑Пух? — он удивлённо поднял брови.

— Да. Он не планировал, не строил стратегий. Он просто шёл — и встречал мёд. А мы ищем его, вожделеем, спешим, переживаем, бегаем по кругу.

Бизнесмен закрыл ноутбук. Впервые за долгое время его аура, до этого тусклая и колючая, начала светлеть, приобретая тёплые оттенки.

— Знаете, — сказал он, — я возьму отпуск. Поеду к родителям в деревню. Давно не видел их.

— Мудрое решение, — кивнул я. — Мёд всегда там, где сердце.

Он улыбнулся — впервые искренне — и откинулся в кресле. Через минуту он уже спал, и лицо его было спокойным, как у ребёнка.

Через проход от нас сидела девушка лет двадцати с книгой в руках. Она то листала страницы, то смотрела в окно, то вздыхала. Поймав мой взгляд, улыбнулась:

— Читаю «Дао Пуха». Звучит как шутка, но там столько мудрости!

— И что вас смущает? — спросил я.

— Всё! — она всплеснула руками. — Как можно быть таким наивным, как Пятачок? Мир же жёсткий!

— А если это не наивность, а доверие? — предложил я. — Пятачок верит миру — и мир отвечает ему добром. Он не боится задавать вопросы, не притворяется всезнайкой. В этом его сила.

Девушка задумалась.

— То есть я могу просто… быть собой? Не подстраиваться под ожидания, не бояться выглядеть глупо?

— Именно. Наивность — это не слабость, а чистота восприятия. Когда мы позволяем себе быть «как Пятачок», мир начинает играть новыми красками.

Её аура, прежде сжатая и напряжённая, расправилась, засияла нежно‑розовым светом. Она закрыла книгу и впервые за весь полёт расслабилась.

У окна сидел пожилой мужчина с рюкзаком. Он наблюдал за нами с доброй усмешкой.

— Вы, молодой человек, — сказал он, — похоже, раздаёте уроки мудрости направо и налево.

— Просто делюсь тем, что понял сам, — улыбнулся я.

— А я понял вот что, — он откинулся на спинку кресла. — Самая тяжёлая ноша — это важность. Как у Совы из «Винни‑Пуха».

— О, да, — рассмеялся я. — «Я самая умная, я всё знаю». Но ведь это просто маска, правда?

— Именно! — оживился он. — Я полжизни носил такую маску. Говорил «я опытный», «я мудрый», «я лучше знаю». А потом однажды сел на скамейку в парке, посмотрел на детей, которые просто радовались солнцу, — и понял: я ничего не знаю. И в этот момент стал по‑настоящему свободным.
Его аура, прежде плотная и тёмная, словно сбросила груз — стала лёгкой, золотистой.

— Так что спасибо вам, — подмигнул он. — Вы помогли мне вспомнить то, что я уже знал.

Самолёт набирал высоту. Я посмотрел в иллюминатор — и замер. Облака внизу сложились в чёткую фигуру: огромный плюшевый медведь, раскинувший лапы, будто обнимающий весь мир. Рядом с ним витала маленькая фигурка Пятачка с воздушным шариком.

«Совпадение?» — подумал я. Но тут бортпроводница, проходя мимо, улыбнулась и сказала:

— У вас такое счастливое лицо! Будто вы видите что‑то волшебное.

— Так и есть, — ответил я.

Она на мгновение замерла, будто что‑то уловила, и прошептала:
— Мне иногда снятся такие же облака…

Я закрыл глаза и снова прислушался к себе. Мелодия внутри звучала ровно, уверенно. Я больше не сомневался. Или почти не сомневался. Сомнение — это часть пути. Важно не то, что ты сомневаешься, а то, что ты идёшь дальше, несмотря на сомнение.

Когда шасси коснулись взлётной полосы, я почувствовал, как внутри что‑то откликнулось — будто океан, ещё невидимый, уже звал меня. В салоне зазвучал негромкий гул — не двигателей, а чего‑то иного, древнего, как сам мир.

Бизнесмен, который ещё час назад считал цифры, теперь напевал какую‑то весёлую мелодию. Студентка показывала пожилому путешественнику картинки в «Дао Пуха», и они оба смеялись.

Я закрыл глаза и глубоко вдохнул. Воздух здесь был другим — солёным, густым, полным обещаний. Где‑то впереди ждали золотистый берег, тёплый песок и океан, который, я знал наверняка, приготовил для меня новые открытия.

***

Аэропорт встретил меня не шумом и суетой, а каким‑то странным, почти ритуальным спокойствием. Водитель с табличкой в руках улыбнулся так, будто знал меня много лет, и произнёс:

— Вас ждёт особенное место.

Я кивнул, хотя не был уверен — то ли это место, о котором я думал. В голове мелькнуло воспоминание: мы с Люцией стоим на горном плато, тёмная тропа теряется в сумраке, а я учу её «походке силы»…

Машина плавно тронулась вдоль побережья. За окном проплывали пальмы, их силуэты казались то реальными, то нарисованными — как в детской книжке. Волны внизу излучали ритмичное голубое сияние, песок мерцал, словно звёздная пыль, рассыпанная по земле.

«Это океан, — сказал я себе. — Настоящий. Тёплый. Живой».

Но где‑то в глубине сознания шевельнулась мысль: «А может, я всё ещё на плато? Может, это видение, продолжение того мистического опыта?»

Дорога петляла, и с каждым поворотом реальность то уплотнялась, то размывалась. Иногда мне казалось, что вместо пальм я вижу горные сосны, а вместо волн — тени скал. Но стоило моргнуть — и всё возвращалось: бирюзовая вода, золотистый песок, запах соли и водорослей.

Мерцание вод

Мы приехали на смотровую площадку ещё затемно. Я вышел из машины и глубоко вдохнул — воздух был густым, наполненным ожиданием. Неподалёку слышался гул океана, но он то сливался с шумом ветра в горах, то снова превращался в плеск волн.

Я поднялся по ступеням к краю площадки и замер.

Перед глазами встало воспоминание — яркое, почти осязаемое: мы с Люцией стоим здесь же, или не здесь, а на горном плато, в темноте. Я учу её «походке силы», объясняю, как доверять ощущениям, как видеть свет без помощи глаз.

— Смотри не на землю, а в землю, — слышу свой голос. — Не ищи опору глазами — почувствуй её ногами.

Её глаза светятся в темноте — не отблеском луны, а изнутри. Мы начинаем двигаться в унисон, и постепенно наши ауры сливаются в единое сияние. Я чувствую, как её свет входит в меня, а мой — в неё. Мы становимся одним целым — не двумя людьми, а потоком света, вибрирующим в такт дыханию мира.

Воспоминание дрогнуло и перетекло в реальность.

Небо на востоке начало светлеть. Первые лучи рассвета коснулись океана, и он вспыхнул — не просто отражением солнца, а собственным, внутренним светом. Волны переливались голубым и золотым, песок мерцал, как россыпь звёзд.

Рядом со мной появились туристы — кто‑то доставал фотоаппарат, кто‑то просто стоял, заворожённо глядя на горизонт. И я увидел, что они тоже светятся. У кого‑то аура была нежной, розовой, у кого‑то — яркой, оранжевой, у кого‑то — спокойной, зелёной.

Один мальчик, лет десяти, повернулся ко мне и улыбнулся:
— Смотрите, дядя, звёзды падают в море!

Я посмотрел туда, куда он указывал, и замер: в воздухе действительно парили светящиеся точки — не метеоры, а что‑то иное, будто частицы света, отделяющиеся от людей и улетающие в океан.

Я прищурился. Огляделся. Вместо площадки — горный склон. Вместо пальм — сосны. Вместо туристов — мы с Люцией, слившиеся в едином сиянии. Но стоило моргнуть, и реальность вернулась: океан, рассвет, люди вокруг, их ауры, мерцание песка.

Солнце взошло полностью. Его лучи упали на воду, и океан зазвучал — не шумом волн, а мягкой мелодией, в которой я узнал ту самую песню, что звучала в горах.

Я закрыл глаза и улыбнулся.

Неважно, где я — на побережье или в горах. Важно, что свет везде един. И он ведёт меня.

У фонтана

После рассвета я решил немного прогуляться вдоль набережной. Воздух был лёгким, наполненным солью и свежестью — казалось, его можно было пить, как напиток. Вдалеке слышалась музыка: кто‑то играл на гитаре, и звуки смешивались с криками чаек и плеском волн.

Я заметил небольшое уличное кафе у самой кромки воды. В центре его стоял фонтан — не помпезный, а скромный, с изящной скульптурой русалки, протягивающей руку к небу. Вода струилась мягко, переливаясь в лучах утреннего солнца, будто сотканная из тонких нитей света.

Я сел за столик у фонтана, заказал утренний чай в стеклянном стаканчике — прозрачном, тонком, почти невесомом. Чай парил, поднимая лёгкий аромат жасмина и мяты. Я смотрел, как пар клубится над стаканом, складываясь в причудливые узоры — то облака, то силуэты деревьев, то чьи‑то лица.

Фонтан играл свою мелодию: капли падали с определённой периодичностью, создавая ритм, напоминавший биение сердца. Я закрыл глаза и прислушался — не к звукам, а к тому, что за ними.

И вдруг понял: фонтан не просто шумит. Он говорит. Его голос был тихим, древним, словно он помнил все рассветы мира.

— Красиво, правда? — раздался рядом мягкий женский голос.

Я открыл глаза. Рядом стояла девушка — невысокая, с длинными распущенными волосами цвета мёда. На ней была лёгкая льняная туника, украшенная вышивкой в виде звёзд и полумесяцев, и широкие брюки, развевающиеся на ветру. В руках она держала плетёную сумку, из которой выглядывали перья, кристаллы и что‑то ещё, переливающееся всеми цветами радуги.

— Да, — улыбнулся я. — Он словно рассказывает истории.

— Он и рассказывает, — кивнула она, не удивившись. — Фонтаны помнят всё. Особенно те, что стоят у моря. Хотите, я вам покажу?

Она присела за мой столик без приглашения — но так естественно, будто мы были знакомы сто лет. Её аура переливалась оттенками бирюзы и лаванды, пульсируя в такт струям фонтана.

— Меня зовут Лира, — представилась она. — Я еду на фестиваль «Песок и Свет». Он начинается послезавтра на соседнем острове. Там собираются те, кто слышит музыку мира, видит сияние вещей и умеет танцевать с ветром.

Я сделал глоток чая. Стаканчик в руке слегка мерцал, отражая свет.

— Звучит… волшебно, — осторожно сказал я.

— Потому что это и есть волшебство, — улыбнулась она. — Только оно не где‑то там, за горизонтом. Оно здесь, сейчас. В чашке чая, в струе фонтана, в улыбке незнакомца. Фестиваль — просто место, где это легче заметить.

Она достала из сумки кристалл — прозрачный, с голубоватым отливом — и положила его на стол между нами.

— Возьмите. Он поможет вам услышать то, что уже знаете.

Я коснулся кристалла. В тот же миг фонтан зазвучал громче — не водой, а голосом, который я уже слышал когда‑то:

«Путь — это не расстояние. Путь — это то, как ты идёшь».

Лира наблюдала за мной с улыбкой.

— Вы уже были там, — сказала она не вопросительно, а утвердительно. — В каком‑то смысле. Вы есть там. Всегда.

Я посмотрел на кристалл в своей руке. Он пульсировал в такт моему дыханию, словно живой.

— А если я скажу «да»? — спросил я.

— Тогда завтра в семь утра у причала будет ждать лодка. Просто приходите. И возьмите с собой то, что вам уже принадлежит.

Она встала, поправила сумку и подмигнула:

— До встречи, путник. Или, может, уже после встречи?

И пошла прочь вдоль набережной, её одежда развевалась на ветру, а следы на песке светились на мгновение, прежде чем их смыла волна.

Я сидел у фонтана. Чай остывал, но я не заметил этого. Кристалл в моей руке продолжал пульсировать, напоминая: Всё уже было. И всё ещё впереди.

Страна Чудес

Я шёл по набережной, вдыхая солёный воздух, и чувствовал, как тело наполняется лёгкостью. Океан манил — бирюзовый, переливающийся в солнечных лучах, будто сотканный из жидкого света.

У кромки воды я заметил группу людей, занимающихся йогой. Инструктор, седовласый мужчина с глазами, полными тихой радости, показывал асану:

— Ощутите землю под ногами. Не просто стойте — слушайте её.

Я присоединился к ним. Встал в позу горы, закрыл глаза. Сначала было трудно: после перелета мышцы ныли, тело казалось чужим. Но постепенно я начал чувствовать опору — не просто твёрдость песка, а что‑то большее: поток энергии, идущий снизу, сквозь стопы, вверх по позвоночнику.

Где‑то рядом зазвучал детский смех. Обернулся — мальчик лет пяти бегал по песку, оставляя следы. Он споткнулся, упал, но тут же вскочил и побежал дальше, хохоча.

— Вот он, настоящий мастер, — улыбнулся инструктор. — Учится ходить по шахматной доске жизни.

Физическое тело — это не просто оболочка. Это первый шаг. Пешка, которая только начинает свой путь к Ферзю.

***

После йоги я отправился к пляжному кафе. За столиком у окна сидела женщина в чёрном льняном платье. Её взгляд был острым, но не колючим — скорее изучающим.

— Вы бежите, чтобы остаться на месте? — вдруг спросила она, хотя мы не были знакомы.

— Что? — я замер с чашкой кофе в руке.

— В этом мире так много тех, кто мчится изо всех сил, — пояснила она. — Но стоит остановиться — и оказывается, что они всё ещё там, где были.

Она подняла свою чашку:

— Жить в завтрашнем дне — значит не ждать «когда‑нибудь», а создавать его сейчас.

Я сделал глоток. Кофе вдруг показался мне не просто напитком, а чем‑то большим — потоком энергии, который растекался по венам, пробуждая каждую клетку.

— Чтобы идти вперёд, нужно бежать вдвое быстрее, — повторил я её слова.

— Или просто перестать бежать, — улыбнулась она и встала. — И начать двигаться.

Её фигура растворилась в толпе, а я почувствовал, как внутри что‑то изменилось. Эфирное тело пробудилось — энергия больше не была чем‑то внешним. Она стала частью меня.

***

По набережной проехал туристический паровозик — маленький, ярко‑красный, с весёлым гудком.

— Садитесь! — махнул мне машинист. — Один круг бесплатно, для просветления!

Я рассмеялся и запрыгнул на подножку.

Мы помчались вдоль берега. Ветер свистел в ушах, солнце слепило глаза, но я вдруг почувствовал удивительную гармонию: тело двигалось в ритме колёс, дыхание синхронизировалось с гудками, а энергия океана вливалась в меня, как топливо.

— Это как кофе или адреналин, — пробормотал я. — Быстро дают заряд…

— Но потом всё равно нужно учиться самому, — закончил за меня водитель, будто прочитав мысли. — Без паровоза.

Он подмигнул, и я спрыгнул на песок. Паровозик укатил вдаль, а я остался стоять, ощущая, как физическое и эфирное тела сливаются в единое целое.

***

На пляже я познакомился с парой — Максимом и Леной. Они спорили:

— Море сегодня слишком бурное! — возмущался Максим.

— Зато оно такое живое! — возражала Лена. — Смотри, какие волны!

— Это опасно!

— Это красиво!

Их эмоции метались, как маятник: от раздражения к восторгу, от спора к смеху. Я наблюдал за ними и вдруг увидел их ауры — ярко‑красные и нежно‑голубые, переплетающиеся в причудливом танце.

— Ваши эмоции — как две волны, — сказал я. — То воюют, то мирятся. Но на самом деле — одно целое.

Они замерли, переглянулись и расхохотались.

— Мы и правда как Труляля и Траляля, — признала Лена.

— Абсурдная война, — добавил Максим. — А всё из‑за того, что я забыл: чувства — это просто волны. Они приходят и уходят.

— Просто ты испортил погремушку, — засмеялась девушка.

И они умчались в даль игриво толкаясь, запрыгивая друг на друга, обнимаясь и целуясь.

Я кивнул им вслед. Астральное тело — пространство эмоций — больше не управляло мной. Теперь я видел его.

***

Вечером я сидел у воды, глядя, как солнце опускается в океан. Рядом присел незнакомец в белой рубашке.

— Знаете, почему люди боятся будущего? — спросил он.

— Потому что не могут его контролировать? — предположил я.

— Верно. Но будущее — это не цель. Это путь. Как эта вода, — он указал на волны. — Она не стремится куда‑то. Она течёт.

Мы молча смотрели, как закат окрашивает небо в фиолетовые и золотые тона. Я закрыл глаза и почувствовал Поток — не как абстрактную идею, а как живую силу, которая всегда была со мной.

— Когда разум и чувства в гармонии, — прошептал я, — ты видишь не «что будет», а «как есть».

— Добро пожаловать в целостность, путник, — произнёс незнакомец и встал.

Я остался сидеть у воды, впитывая последние лучи заката. В груди разливалась лёгкость — все разрозненные части меня вновь нашли друг друга и сложились в единую картину. Волны шептали что‑то древнее и мудрое, а ветер ласково ерошил волосы, словно поздравляя с обретённым равновесием.

Поднявшись, я направился к своему бунгало — оно виднелось чуть дальше по побережью, на возвышенности, откуда открывался вид на океан. По дороге я заметил, как всё вокруг стало ярче, чётче, живее: пальмы покачивались в каком‑то особом ритме, песок под ногами будто слегка пружинил, а в воздухе витал аромат жасмина и соли — насыщенный, но не навязчивый.

Бунгало оказалось именно таким, каким я его представлял: просторные светлые комнаты, большие окна от пола до потолка, терраса с гамаком и видом на море. Вещи уже доставили — чемоданы стояли у стены, аккуратно расставленные. Я улыбнулся: кто‑то позаботился обо всём, чтобы я мог просто быть здесь и сейчас.

Приняв прохладный душ, смывая с себя соль океана и пыль дороги, я почувствовал, как напряжение последних дней окончательно покидает тело. Капли воды стекали по коже, унося с собой остатки сомнений и тревог.

Разбирая вещи, я раскладывал их с особой внимательностью, будто совершал ритуал: рубашка на вешалку — благодарность за тепло, блокнот на столик — готовность записать новые открытия, кристалл, подаренный Лирой, — на подоконник, чтобы он ловил лучи восходящего солнца. Каждое действие – ритуал, танец, медитация.

Затем я вышел на террасу и сел в гамак. Закат отполыхал, на море лился пурпурный лунный свет, хотя луны видно не было, — и каждая волна, разбиваясь о берег, словно повторяла: «Ты дома. Ты целен. Ты на своём месте».

Медитация далась легко и привычно. Мысли текли плавно, как океанские течения, а дыхание синхронизировалось с ритмом прибоя. Я закрыл глаза и просто был — без целей, без планов, без прошлого и будущего. Только здесь. Только сейчас.

Ужин в кафешке на берегу стал завершающим штрихом дня. Я заказал рыбу, запечённую с лимоном и травами, и бокал белого вина. Сидел у самого края террасы, слушая, как плещутся волны, как перекликаются голоса других гостей, как играет живая музыка — негромкая, джазовая, идеально вписывающаяся в атмосферу вечера.

После ужина я медленно шёл обратно к бунгало. Луна уже взошла — большая, серебристая, она отражалась в воде, создавая дорожку света, ведущую прямо к моей террасе.

В уютной постели, укрывшись лёгким хлопковым одеялом, я ещё какое‑то время прислушивался к звукам ночи: далёкий смех, плеск волн, шелест пальм. Мысли больше не крутились в голове — они растворились, оставив после себя тишину и глубокое, всепроникающее чувство правильности происходящего.

«Я целен», — подумал я, и эта мысль не требовала доказательств. Она просто была, как и всё остальное в этом мире.

Глаза закрылись сами собой, а сон пришёл мгновенно — лёгкий, глубокий, исцеляющий. В нём не было образов, только ощущение полёта, единства с чем‑то большим, чем я сам. Будто океан, небо и звёзды слились в одно целое — и я был частью этого целого.

***

На следующий день я гулял по рынку и наткнулся на мастера по керамике. Он лепил из глины фигуру — нечто среднее между яйцом и человеком.

— Это Шалтай‑Болтай, — пояснил он. — Символ целостности. Физическое, эфирное, астральное, ментальное — всё в одном коконе.

Я смотрел, как его пальцы ловко придают глине форму, и вдруг почувствовал это единство внутри себя. Четыре тела больше не спорили — они работали вместе. Как когда-то на «Радуге», «радуга» сияла во мне.

— Шалтай‑Болтай, как энергетический кокон, проекция Души в энергетическом пространстве нашего мира, — поддержал я его.  Эманации бытия.

***

Ощущая себя шаром энергии, я поплыл дальше. Рынок плавно перетек в извилистую причудливую улочку, которая прямиком вывела меня к небольшому лесочку. Я, доверившись Вселенной, нырнул по тропинке в чащу. Петляя среди лиан, я вышел на поляну с огромным баньяном. Под ним сидел Баба и группа неофитов, ловящих каждое его слово.

Увидев меня, парень подвинулся приглашая меня в их круг. Я присел на освободившуюся циновку. Листья шелестели над головой, птицы пели, а я просто был, ощущая связь с миром. Дух — это не достижение. Это присутствие.

— Дух — это не что‑то далёкое, — говорил «Белый Рыцарь», или просто Баба, как звали его все вокруг. — Это когда ты идёшь и знаешь, что каждый шаг — это молитва.

Мы сидели под огромным баньяном — его воздушные корни свисали, как колонны древнего храма, а крона создавала прохладный зелёный шатёр. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, рисуя на земле причудливые узоры — будто сама природа вышила здесь мандалу.

Я наслаждался компанией совершенно незнакомых людей, говорящих на разных языках, разных возрастов и наций.  Они напоминали сборище хиппи из 60‑х, но с современным оттенком: девушка в длинном хлопковом платье с вышивкой, на шее длинные четки из рудракши, глаза закрыты, губы беззвучно повторяют мантры; парень в растянутой футболке с принтом «Ом», на коленях — маленький барабан, пальцы мерно постукивают по мембране; пара средних лет: он — в шароварах  с бородой, она — с дредами и в очках с цветными стёклами; они переглядываются и улыбаются чему‑то своему; юноша, задумчиво разглядывающий варган, будто видит в нём ответы на все вопросы.

Сам Баба был воплощением спокойствия. Седая борода, длинные волосы, собранные в пучок, простая льняная роба. На шее — нитка бус, на запястье — кожаный браслет с выгравированными символами. Его глаза, глубокие и ясные, видели не только нас, но и что‑то за пределами этого леса.

Пипл оживлённо философствовал:

— А если я не чувствую потока? — спросил парень с барабаном.

— Значит, ты ищешь поток, — улыбнулся Баба. — А поток не ищут. В него входят. Как в океан.

— Но как понять, что я в нём? — не унималась девушка с рудракшей.

— Когда перестаёшь задавать вопросы, — засмеялся Баба. — Когда просто плывёшь.

Я слушал их и наслаждался происходящим. Воздух был пропитан ароматом эвкалипта и влажной земли, где‑то вдалеке кричала птица, а ветер играл листьями над головой. Я просто был — без мыслей, без целей, без прошлого и будущего. Только здесь. Только сейчас.

Постепенно разговор стих. Баба поднял руку, и все поняли без слов. Кто‑то достал флейту, парень с барабаном начал тихо выстукивать ритм, юноша с варганом извлёк глубокий, вибрирующий звук. Девушка запела мантру — сначала тихо, потом всё увереннее.

Остальные подхватили. Мелодия разрасталась, сплетаясь с шумом леса, с дыханием ветра, с биением сердец. Я закрыл глаза и позволил звуку унести меня — не куда‑то далеко, а глубже в себя. В этот момент я почувствовал дух — не как идею, а как живую силу, текущую сквозь всё сущее.

И вдруг — громкий шорох. Все замолчали на полуслове. Посредине поляны, откуда-то сверху, свалился огромный жёлтый удав, видимо задремавший от песнопений и, совершенно расслабившись, не удержался на ветке. Он был такой длинный, что его тело образовало несколько колец на земле, а голова замерла в недоумении, разглядывая нас круглыми глазами.

Все замерли. Кто‑то ахнул, кто‑то отпрянул.

— Это… знак? — прошептал парень с барабаном.

Удав медленно приподнял голову, оглядел нас, будто пытаясь понять, что тут происходит. Затем, так же неторопливо, развернулся и пополз прочь — сквозь ближайший куст, в чащу леса. Кусты слегка качнулись, и он исчез, будто его и не было.

На поляне повисла тишина. Потом кто‑то нервно рассмеялся, кто‑то выдохнул с облегчением.

— Ну что, — Баба подмигнул. — Вселенная говорит нам что‑то?

Я поднялся. Внутри что‑то щёлкнуло — тихо, но отчётливо. Это был не страх, не удивление, а ясное понимание: пора.

— Да, — сказал я вслух. — Пора.

Баба кивнул, будто ждал этих слов:

— Твой путь ждёт тебя, друг. И он начинается прямо сейчас.

Я в последний раз оглядел поляну — баньян, ребят, Бабу, который уже снова улыбался чему‑то своему. Вдохнул полной грудью аромат леса и, тихо попрощавшись, шагнул прочь. Солнце пробивалось сквозь листву, освещая тропу впереди — не широкую дорогу, а узкую, едва заметную тропинку. Но я знал: она приведёт меня туда, куда нужно.

***

Вечером я стоял на берегу. Волны лизали песок, ветер играл волосами, а внутри царила тишина — глубокая, всепроникающая.

Телефон завибрировал.

«Королева Алиса на праздник зовет.
Собирайся скорее зеркальный народ. )))
Не забудь, завтра пресс конференция. За тобой заедут».

Я улыбнулся. Страна Чудес — это не место. Это состояние. Алиса не стала Королевой — она вспомнила, что всегда ею была. Мы не обретаем целостность, мы просто вдруг осознаем, что всегда такими и были. Ну не совсем просто. С приключениями, волнениями, театром и кино. А как иначе? Так же гораздо веселей!

Океан шумел, как оркестр, играющий симфонию единства. Я закрыл глаза и дышал — свободно, легко, целостно.

Блеск софитов

Зал был полон — блестящие софиты, десятки камер, микрофоны, как антенны инопланетных существ, и сотни глаз, устремлённых на сцену. Я стоял у трибуны, чувствуя, как воздух густеет от ожидания. Софиты бью прямо в глаза. Слишком ярко.

— Видишь этот свет? — спрашивает Люция, её голос звучит как эхо из другого измерения.

— Да, — отвечаю я. — Он везде.

— И он — это ты. И я. И весь мир. Просто иногда мы забываем об этом.

Она берёт меня за руку, и я чувствую, как энергия течёт между нами — не как два потока, а как один, единый. Мы на горном плато, вокруг тишина, только ветер шепчет древние тайны. Мы сидим, скрестив ноги, наши ауры сливаются в единое сияние… Тут же сцена с софитами, зал, вопросы из зала. Будущее, настоящее и прошлое слились в одну точку.

— Друзья, — начал я, — мы все немного как герои «Волшебника Изумрудного Города». Каждый ищет что‑то своё, но на самом деле находит самого себя.

В зале зашумели, кто‑то засмеялся. Я улыбнулся в ответ:

— Страшила — это наша мудрость. Он искал мозги, а нашёл способность видеть суть. Знаете, в чём разница между умным и мудрым? Умный знает, как сделать. Мудрый знает, стоит ли это делать.

Аудитория оживилась. Кто‑то закивал, кто‑то достал блокнот.

— Железный Дровосек искал сердце. Но ведь оно у него уже было — просто заржавело от времени. Так и мы: ищем любовь и сострадание вовне, а они — внутри. Нужно просто разморозить своё сердце. Как? Просто начать замечать красоту вокруг — в улыбке незнакомца, в закате, в чашке кофе.

По залу прокатился одобрительный гул.

— А Трусливый Лев? Он искал смелость, а нашёл свой рык. Уникальный звук, который есть у каждого из нас. Это не громкость голоса, а подлинность. Когда вы говорите то, что действительно чувствуете, — это и есть ваш рык.

Я сделал паузу. В зале повисла тишина — та самая, что бывает перед прозрением.

— И самое главное: каждый из них помогал другим, но на самом деле помогал себе. Лев давал силу, Дровосек — любовь, Страшила — мудрость. Так и в жизни: помогая другим, мы исцеляем себя. Потому что мы — не отдельные острова. Мы — архипелаг.

Поднялась рука:

— А если я не чувствую в себе ни мудрости, ни любви, ни силы? Что тогда?

— Тогда представьте, что вы — Страшила без мозгов, — улыбнулся я. — Что бы вы сделали?

— Наверное, пошёл бы к Волшебнику, — неуверенно ответил мужчина.

— А он бы вам сказал: «Ты уже всё это имеешь. Просто забыл». Так и вы: начните с малого. Сегодня улыбнитесь кому‑то искренне. Завтра сделайте что‑то, что вас пугает. Послезавтра — прислушайтесь к сердцу. Шаг за шагом.

Другая рука:

— Как понять, что мой «рык» — это действительно мой голос, а не навязанный обществом?

— Отличный вопрос! — я хлопнул в ладоши. — Представьте, что вы в душе. Никто не слышит, никто не видит. Что вы будете петь? Вот это и есть ваш голос. Общество может научить вас нотам, но мелодию сочиняете вы.

Девушка в первом ряду:

— А если сердце «заржавело» так сильно, что я вообще ничего не чувствую?

— Тогда начните с наблюдения, — мягко ответил я. — Смотрите на закат. Слушайте дождь. Ешьте шоколад медленно, кусочек за кусочком. Чувства — как мышцы: если долго не пользоваться, они ослабевают. Но восстанавливаются быстро, стоит только начать.

Мужчина в очках:

— Вы говорите, что мы все связаны. Но как это применить в обычной жизни? На работе, в семье?

— Очень просто, — я подмигнул. — Представьте, что каждый человек — это зеркало. Когда вы злитесь на кого‑то, вы злитесь на свою тень. Когда восхищаетесь — видите свой потенциал. Так что лучший способ изменить мир — начать с себя. И да, на работе это тоже работает. Попробуйте вместо «какой идиот!» подумать «что я могу здесь научиться?». Эффект поразительный.

Софиты мерцали, камеры продолжали снимать, но я уже не чувствовал давления. Зал стал не аудиторией, а собеседниками — сотней зеркал, в которых отражалась одна и та же истина.

— А знаете, что самое удивительное в этой сказке? — я сделал паузу, обводя взглядом зал. — Она — не просто история для детей. Это инструкция по обретению целостности.

В зале затихли. Кто‑то перестал строчить в блокноте, кто‑то поднял голову от телефона. Даже операторы слегка приостановили движение камер.

— Путь по дороге из жёлтого кирпича — это путь энергии, янтарные эманации, — продолжил я. — Жёлтый — цвет солнечного сплетения, янтарный оттенок жизненной силы. Каждый шаг по этой дороге — это работа с телом и энергией. Мы учимся идти, дышать, чувствовать опору под ногами. Как Лев, который учится рычать — не громко, а подлинно.

Женщина в третьем ряду подняла руку:

— То есть дорога из жёлтого кирпича — это про физическое и эфирное тела?

— Именно! — я улыбнулся. — Это фундамент. Без него не построить дом души. Мы учимся быть здесь и сейчас, чувствовать землю под ногами, дышать полной грудью. Это первый шаг к целостности.

Мужчина с бородой спросил:

— А Изумрудный город?

— Изумрудный — цвет сердца, — ответил я. — Это символ душевного тела. Когда герои приходят в Изумрудный город, они уже прошли путь: Страшила обрёл мудрость, Дровосек — сердце, Лев — смелость. Но самое главное — они помогали друг другу. И в этом ключ: помогая другим, мы исцеляем себя.

Девушка с блокнотом воскликнула:

— Получается, Изумрудный город — это не место, а состояние?

— Верно! — я хлопнул в ладоши. — Это состояние сердца. Когда мы начинаем видеть мир не через призму страха или выгоды, а через любовь. Изумрудный цвет — это свет сердечной чакры, который мы носим внутри.

Я сделал шаг от трибуны, подошёл ближе к краю сцены:

— Давайте разберём героев как этапы обретения целостности:

• Страшила — это дух. Его поиски мозгов — метафора обретения мудрости. Он думал, что ему не хватает чего‑то, а оказалось — он всегда был мудр. Просто нужно было вспомнить.
• Железный Дровосек — душа. Его желание получить сердце — это поиск любви и сострадания. Но сердце у него уже было — просто заржавело от времени. Нужно было лишь разморозить его.
• Трусливый Лев — тело и эмоции. Его страх — это иллюзия. А рык — звучание уникальной ноты, голос подлинного «Я». Когда он рычит по‑настоящему, он обретает силу.

Кто‑то закивал, кто‑то закрыл глаза, будто прислушиваясь к себе.

Пожилая женщина в первом ряду подняла руку:

— То есть сказка — это карта пути?

— Да! — ответил я. — Дорога из жёлтого кирпича ведёт нас к себе. Мы идём, помогаем другим, учимся, падаем, встаём — и в конце концов понимаем: Изумрудный город был внутри нас с самого начала. Мы уже целы. И, в тоже время, это путь.

Я оглядел зал — и увидел, как меняются лица. Кто‑то улыбался, кто‑то вытирал слезу, кто‑то сидел с широко раскрытыми глазами, будто только что увидел мир заново.

— Об этом моя книга, — сказал я тихо, но так, чтобы услышали все. — О том, как пройти путь из жёлтого кирпича в Изумрудный город. О том, как обрести единство Духа, Души и Тела. О том, как вернуться домой.

Сделал паузу и добавил с улыбкой:

— Обычно мы блуждаем. Каждый в «своей сказке». В поисках себя истинного. В странном томлении вернуться домой. Мы принимаем этот сон за жизнь. Так и колесим из сна в сон, из забытья в следующий транс. Но жить может целостное сущее. Пока оно раздроблено, его удел лишь морок, иллюзия жизни. Такое существо обречено на страдание и медленное умирание, итогом которого, закономерно, является смерть. Настоящее житие не может вести к смерти, оно приводит к жизни.

— Кто желает от разговоров перейти к действию, обрести целостность, начать жить — приезжайте на фестиваль «Песок и Свет». — продолжил я. — Завтра я тоже буду там. Он проходит на соседнем острове. Там не будет лекций и инструкций — только пространство, где можно быть. Где можно услышать свой рык, разморозить сердце и вспомнить мудрость. Где песок будет под ногами, океан — рядом, а звёзды — над головой. И где каждый сможет сделать шаг по своей дороге из жёлтого кирпича — туда, где сияет Изумрудный город.

— Каждый из вас достоин шагнуть в свой Единый Поток Духа Душ и Тела!

Зал взорвался аплодисментами. Кто‑то встал, кто‑то начал снимать видео, кто‑то просто сидел, закрыв глаза, и улыбался.

— Благодарю вас, — сказал я в завершение. — Помните: вы уже целы. Вам не нужно «становиться» кем‑то. Просто вспомните, кто вы есть. И пусть ваш рык звучит громко, ваше сердце любит без условий, а мудрость ведёт вас по пути духа — в потоке, а не против него.

Аплодисменты накрыли зал волной. Я поклонился, и в этот момент снова увидел Люцию — она стояла у стены и улыбалась. Её взгляд говорил: «Ты сделал это. Ты показал им свет».

Я улыбнулся в ответ.

Т.У.Ц.

Терраса бунгало парила над морем — или это море, бескрайнее и мерцающее, поддерживало её, словно колыбель? Витражные окна в пол переливались всеми оттенками рассвета: алый, золотой, бирюзовый, фиолетовый — будто сама радуга соткала для них узор.

Я стоял у края, вдыхая морской бриз. Воздух был густым, насыщенным — не просто смесью кислорода и соли, а живой субстанцией, пронизанной светом. Каждая волна, разбиваясь о берег, издавала звук — не шум, а ноту в великой симфонии вселенной. И чем глубже я дышал, тем отчётливее слышал эту музыку.

Моё дыхание синхронизировалось с ритмом прибоя. В груди разливалось тепло — сначала едва заметное, как искра, затем всё ярче, пока не превратилось в ровный, мягкий свет. Он струился изнутри, заполняя каждую клетку, соединяясь с энергией океана, неба, ветра. Я чувствовал, как этот свет откликается на далёкие звёзды, на шелест пальм, на биение сердец тех, кто сейчас спит или бодрствует где‑то в мире.

Мир перестал быть разделённым на «я» и «не‑я». Всё было единым целым — океан во мне, я в океане, звёзды в моей крови, ветер в моих мыслях. Звук вселенной больше не доносился откуда‑то извне — он был мной, а я был им.

Это был момент единения, истинной целостности, проявленного потока бытия. До этого всё было подготовкой. Пусть каждый откроет в себе этот дар:

Единый Поток
Твоя Удивительная Целостность
Твой Унисон
Единство Души Тела и Духа

***

— Светозар, — раздался тихий голос за спиной.

Я обернулся. Люция стояла в дверном проёме, окутанная утренним светом. Её волосы мерцали, как морская пена, а глаза сияли тем же внутренним огнём, что и мой. Она подошла бесшумно, словно не касаясь пола, и обняла меня. Её прикосновение было лёгким, но в нём чувствовалась глубина веков — будто мы встречались так уже сотни раз, в разных мирах и жизнях.

— Тебя уже ждут на фестиваль, — прошептала она. — «Песок и Свет». Освети этот песок.

Она обняла меня крепче, как только свет может обнимать свет.

— Пора. Ты главный Гуру, на этом празднике жизни. – игриво засмеялась своим заливистым смехом-колокольчиками.

Люция отошла к краю террасы, но её взгляд оставался соединённым с моим, как два луча, сплетённые в один.
— Ты готов, — не спросила, а утвердила она. Это не было вопросом. Это было знанием.

Я повернулся к океану. Волны всё так же разбивались о берег, но теперь я видел в них не просто движение воды, а отражение великого круговорота — рождения, роста, трансформации, возвращения. Небо над головой переливалось всеми оттенками зари, обещая новый день, новые встречи, новые открытия.

Затем я снова посмотрел на Люцию, улыбнулся и кивнул.
— Пора.

И в этот миг мир вздохнул вместе со мной — глубоко, свободно, цельно. Как будто вся Вселенная выдохнула: «Да».

Твоя Нота Света.

Ты дочитал до этой страницы.  Значит, что-то в тебе отозвалось.

Может, ты узнал себя в герое.  Может, ты тоже стоял на обочине и поднимал руку.  Может, ты тоже терял — работу, любовь, смысл, — и не знал, куда идти.

Может, ты тоже слышал колокол.  Или только предчувствуешь, что он есть.

Я не знаю, кто ты.  Но я знаю:  ты звучишь.  И ты светишь.

Ты можешь не слышать этого.  Пока.

Ты можешь не видеть своего света.  Пока.

Ты можешь думать, что «звучание» и «свечение» — это метафоры.  Красивые сказки для тех, у кого много времени на медитации.  Ты можешь быть уверен, что ты — обычный.  Как все.  Без особой ноты.  Без особого света.

Это ложь.

Твоя нота — не громкая.  Она не требует сцены.  Не требует софитов.  Не требует аплодисментов.

Она — в том, как ты готовишь кофе по утрам.  В том, как слушаешь собеседника, не перебивая.  В том, как выбираешь — не «хочу», а «выбираю».  В том, как идёшь по улице и замечаешь, что небо сегодня — цвета утренней зари.

Твоя нота — это ты.

Настоящий.

Не тот, кем тебя хотят видеть.  Не тот, кем ты притворяешься.

А тот, кто был с тобой с самого начала.  Тот, кого ты, может быть, давно не слышал.

Слушай.

Ты когда-нибудь замечал,  как свет падает на лицо человека,  который делает то, что любит?  Как он будто изнутри подсвечивается?

Это не метафора.  Это свет Творца.  Тот самый свет, который создал миры.  Звёзды.  Океаны.

Он есть и в тебе.

Не где-то далеко.

Не в церкви.  Не в книге.  Не в гуру.

В тебе.

И этот свет — универсальный.  Один на всех.  Но при этом — исключительно индивидуальный.  Потому что он прошёл через твой опыт.  Через твою боль.  Через твою радость.  Через твои потери и находки.  Он окрашен тобой.  Он пахнет твоим детством.  Он звучит твоим голосом.

Ты — единственный,  кто может светить именно так.
Никто другой не может занять твоё место  в симфонии света.

Слушай.

Сначала — базовая целостность.  Собери себя.  Не «стань кем-то».  Вспомни, кто ты.  Услышь свою ноту.

Это первый шаг.

Без него свет не на что будет литься.

Потом — впусти свет.

Не ищи его вовне.  Он уже внутри.  Просто перестань загораживать его собой.  Своей важностью.  Своими страхами.  Своей озабоченностью.  И он засветит.

А потом — соедини.

Звук и свет.

Ноту и сияние.

Когда они встречаются,  происходит то,  что нельзя назвать словами.  Это целостность высшего уровня.

Это — единство.

Это — гармония.

Это — любовь.

Не та любовь, о которой поют в песнях.  А та, которая была до начала времён.  И будет после конца.  Та, которая держит галактики.  Та, которая держит тебя.

Ты — нота.

Ты — свет.

Ты — единство.

Ты — любовь.

Та, без которой симфония вселенной была бы неполной.

Та, без которой свет Творца был бы не виден.

И если ты сейчас,  читая эти строки,  почувствовал что-то —  тепло в груди,  лёгкое движение внутри,  тихое «да» —  знай:  это они.

Твоя нота.

Твой свет.

Они звучат и светят.

Всегда звучали и светили.

Просто иногда мы забываем слышать и видеть.

Не нужно становиться кем-то.  Не нужно искать «путь».  Не нужно ждать колокола.  Не нужно искать свет.

Просто слушай.

Просто смотри.

Прямо сейчас.

Сделай вдох.  И выдох.

И прислушайся —  не к звукам вокруг, а к тому, что звучит внутри.

И посмотри —  не на то, что перед глазами, а на то, что светит изнутри.

Слышишь?

Видишь?

Это ты.

А теперь — вместе.  Медленно.  Вдох — и на выдохе:

Я — нота.

Я — свет.

Я — единство.

Я — гармония.

Я — любовь.

Ещё раз.  Глубже.

Я — нота.

Я — свет.

Я — единство.

Я — гармония.

Я — любовь.

И третий раз.  Тихо.  Почти шёпотом.  Незаметно. Но так, чтобы услышала вселенная.

Я — нота.

Я — свет.

Я — единство.

Я — гармония.

Я — любовь.

Звучи.

Свети.

Будь.

Ъ

_______________________________________________________________________________________

1 – дальнобой, дальнобойщик – водитель грузового автомобиля, следующего на дальне расстояния.

2 – стоп, автостоп – способ бесплатного перемещения на попутном автотранспорте.

3 – застопить – остановить попутную машину.

4 – загнать – пуститься в сложный поток мыслей, ведущий совсем не туда, куда надо.

5 – фенечка, фенька – от англ. thing — вещь, браслет ручной работы из лент, ниток или бисера.

6 – пацифик – международный символ мира, разоружения, антивоенного движения (☮).

7 – типи – от англ. tipi, tepee, teepee — традиционное переносного жилище кочевых индейцев Великих равнин, горных племен Дальнего Запада, степей Юго-Запада и лесных районов Америки.

8 – хайратник – тонкая тесемка, лента для придерживания волос. (от хайер – волосы)

9 – рудракша –  семена вечнозелёных широколиственных деревьев семейства элеокарповых, произрастающих в Индии, Непале, Гималаях. Священное дерево.

10 – пипл – от англ. People – люди, народ.

11 – ништяк – что-то очень хорошее, являющееся источником приятных эмоций, подарок судьбы. Слово употребляется чаще всего в значении «все хорошо», «все в порядке», но может означать также согласие.

12 – прана – жизненная энергия, жизнь. Считается, что прана пронизывает всю Вселенную. Прана наполняет человека жизнью. Жизненная сила, жизненная энергия.

13 – эфирное тело – энергетическое тело, аура.

14 – хаер – от англ. hair – прическа, волосы.

15 – хламида – мужская верхняя одежда, из грубой шерстяной ткани, продолговатая мантия, бесформенная мешковатая накидка, туника .

16 – асана — согласно Йога-сутрам Патанджали, «это положение тела, которое удобно и устойчиво».

17 – индульгирование — действие, на которое уходит энергии больше, чем требуется для совершения этого действия. Чаще всего не приносящие пользы размышления, рефлексия, потакание своей слабости и замешательству. Чрезмерная озабоченность своей персоной.

18 – туса, тусовка – мероприятие, собрание, вечеринка, сообщество людей, объединённых по каким-либо интересам.

_______________________________________________________________________________________

ъ